Библиотек. Информация. Философия. Литература. История.

А Б В Г Д Е
Ж З И К Л М
Н О П Р С Т
У Ф Х Ц Ч Ш
Щ Э Ю Я    

Содержание

  •  Аверинцев_С_С
  •  Аврех_А_Я
  •  Андреев_Л_Н
  •  Антонов_В_Ф
  •  Арин_О
  •  Бальмонт_К_Д
  •  Белоцерковский_В_В
  •  Блок_А_А
  •  Боханов_А_Н
  •  Бухарин_Н_И
  •  Валентинов_Н_В
  •  Васильев_Южин_М_И
  •  Виноградов_В_П
  •  Витте_С_Ю
  •  Воронцов_Н_Н
  •  Герцен_А_И
  •  Гиляровский_В_А
  •  Гобозов_И_А
  •  Гобозов_Ф_И
  •  Грязнов_Б_С
  •  Деев-Хомяковский_Г_Д
  •  Дмитриева_О
  •  Достоевский_Ф_М
  •  Дудин_М_А
  •  Ефимов_Б_Е
  •  Завалько_Г_А
  •  Заулошнов_А_Н
  •  Зив_В_С
  •  Какурин_Н_Е
  •  Карсавин_Л_П
  •  Коржавин_Н
  •  Коржихина_Т_П
  •  Кошелев_М_И
  •  Коэн_С
  •  Кулик_Б
  •  Кухтевич_И_В
  •  Левитин_К
  •  Лемешев_Ф_А
  •  Ленин_В_И
  •  Литвин-Седой_З_Я
  •  Лифшиц_М_А
  •  Львов_Д_С
  •  Любищев_А_А
  •  Маевский_И_В
  •  Максимов_В_Е
  •  Маркс_К
  •  Мельников_Р_М
  •  Муравьев_Ю_А
  •  Мэтьюз_М
  •  Неменов_М_И
  •  Озеров_И_Х
  •  Поляков_Ю_М
  •  Пребиш_Р
  •  Раковский_Х_Г
  •  Раскольников_Ф_Ф
  •  Рютин_М_Н
  •  Савинков_Б_В
  •  Сарнов_Б_М
  •  Семанов_С_Н
  •  Семенов_Ю_И
  •  Сенин_А_С
  •  Сказкин_С_Д
  •  Смирнов_И
  •  Смирнов_И_В
  •  Старцев_В_И
  •  Урысон_М_И
  •  Федотов_Г_П
  •  Чаликова_В
  •  Чехов_А_П
  •  Шванебах_П_Х
  •  Шульгин_В_В
  •  Энгельс_Ф
  •  Яковлев_А_Г
  •  Яхот_И
  •  
    текущий раздел  ::  Каталог /  А /  Семенов_Ю_И /  Советские историки о становлении классового общества в древнем Китае / 
    Каталог
                                                                                  
                                                                                  

    Ю. И. СЕМЕНОВ




    СОВЕТСКИЕ ИСТОРИКИ О СТАНОВЛЕНИИ КЛАССОВОГО ОБЩЕСТВА В ДРЕВНЕМ КИТАЕ




    «Народы Азии и Африки», 1966, №1, с. 151-161



    Становление классового общества в Китае завершилось значительно позже, чем в долине Нила, междуречье Тигра и Евфрата и бассейне Инда. Но в силу его отдаленности от областей ранее возникших цивилизаций этот процесс не был в сколько-нибудь заметной степени осложнен влиянием со стороны последних. Поэтому данные о становлении классов и государства в Китае в теоретическом отношении представляют не меньший интерес, чем материалы по Египту и Шумеру.

    В советской исторической науке нет единой точки зрения по вопросу о том, когда завершился процесс формирования классов и государства в Китае. Л. В. Симоновская и Т. В. Степугина [1] относят его завершение к I тыс. до н. э. Соответственно иньское общество (XIV—XII вв. до н. э.) они рассматривают как первобытнообщинное, находящееся в стадии разложения. Иных взглядов придерживаются Р. Ф. Итс и Л. И. Думан [2] , характеризующие общество Инь как классовое рабовладельческое. Противоречивую позицию в этом вопросе занимают М. В. Крюков и Л. С. Васильев [3] Одной из причин такого положения вещей является скудность материалов о социально-экономических отношениях в Инь, что создает возможность различной их интерпретации. Однако кроме этой объективной причины имеются и другие, которые и попытаюсь показать в дальнейшем изложении.

    На статьях, относящихся к началу 50-х годов, явственно сказалась обстановка в исторической науке, порожденная культом личности Сталина. Они в значительной степени страдают догматизмом, начетничеством, схоластикой. Это относится и к статье Л. В. Симоновской «Вопросы периодизации древней истории Китая». Крайне скудный фактический материал играет в ней роль всего лишь иллюстраций, примеров к многочисленным цитатам из книги Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». В результате развитая в замечательном труде Ф. Энгельса теория становления классов и государства превращается в свою противоположность. Она выступает не как метод проникновения в сущность изучаемых явлений, а как шаблон, по которому кроятся и перекраиваются исторические факты.

    152 >>
    В значительной степени этот недостаток присущ и статье Т. В. Степугиной, в которой содержится гораздо больше фактического материала. Взгляды автора на Иньское общество противоречивы. С одной стороны, мы узнаем, то в Инь существовало значительное имущественное неравенство, уже выделилась родовая аристократия, в руках вана сосредоточились огромные богатства (стр. 71, 72, 75). С другой стороны, в ней утверждается, что первобытная демократия в этот период находилась еще в полном расцвете (стр. 72), что все члены общества были равноправны (стр. 71). Возникает вопрос, о каком собственно равноправии можно говорить применительно к обществу, в котором имеет место значительное имущественное неравенство. Ясно, что лишь о формальном. Но вряд ли можно рассматривать как имеющее под собой основание допущение о наличии в период Инь даже формального равноправия. Многочисленные данные этнографии свидетельствуют, что в ходе разложения родового строя реальное неравенство рано или поздно дополняется и формальным, причем происходит это обычно еще до завершения процесса становления классового общества. В качестве примера можно указать хотя бы на тлинкитов, хайда, цимшиян, квакиютлей, нутка, береговых селишей [4] , которые по уровню своего общественного развития несомненно стояли ниже иньцев, но у которых уже существовало деление на социальные группы (сословия, ранги), отличавшиеся друг от друга правами и обязанностями.

    Ход рассуждений, который привел Т. В. Степугину к выводу о равноправии в период Инь, понятен: в этом обществе существовали роды, следовательно его социально-экономический строй был родовым; для последнего характерно равенство, отсюда следует, что иньцы были равноправны. Мы не собираемся оспаривать положения о наличии в Инь родов. Более того, будем считать их бытие у иньцев доказанным (чего в действительности пока нет). И тем не менее, из положения, что у иньцев были роды, далеко еще не следует, что для Инь характерно социальное равенство, равноправие.

    Существование в каком-либо конкретном обществе родов само по себе еще не доказывает, что его социально-экономический строй является обязательно родовым. Хотя такое утверждение звучит как парадокс, оно тем не менее справедливо. Чтобы понять его суть, необходимо остановиться на самом понятии «родовой строй».

    Говоря о родовом строе, мы, как и в том случае, когда говорим о рабовладельческом строе, феодальном, капиталистическом и т. д., имеем в виду определенный способ соединения работника со средствами производства, определенный тип производственных отношений. На ранних стадиях развития родового общества род— единственный производственный коллектив, единственная социальная ячейка. Соответственно производственные, социально-экономические отношения полностью и целиком совпадали с родовыми. Никаких других производственных отношений, кроме родовых, не существовало. Члены рода совместно владели средствами производства, совместно производили, совместно потребляли. Никакой другой формы собственности на средства производства, кроме родовой, не было и не могло быть. Таким образом, родовые по форме, производственные отношения были по своему содержанию коллективистическими, первобытно-коммунистическими .

    Процесс разложения родового строя состоит в постепенном появлении новых производственных отношений, уже не совпадающих с родовыми, и в столь же постепенном исчезновении старых, существовавших в форме
    153 >>
    родовых первобытно-коммунистических отношений. Но исчезновение родовых первобытно-коммунистических производственных отношений далеко не тождественно исчезновению родовых отношений вообще, исчезновению рода. Родовые отношения переставали быть производственными отношениями, лишались своего прежнего социально-экономического содержания, но по форме сохранялись. Род, перестав быть производственным коллективом, исчезнув как первобытная коммуна, мог еще длительное время существовать (даже после завершения формирования классового общества) как явление преимущественно лишь надстроечное, как своеобразное публично-правовое, политическое, религиозное и т. п. объединение. В определенных конкретных условиях в родовую форму могли облекаться и различного рода экономические образования, характерные как для формирующегося классового, так и раннеклассового общества. Примеры длительного сохранения родовых учреждений в условиях классового общества дает нам история древней Греции, древнего Рима, народов Средней Азии и т. п. Таким образом, род на ранних стадиях своего развития и род в эпоху становления классового общества (тем более в классовом обществе) представляют разные по своему существу явления, сходные лишь по форме. Это обстоятельство, к сожалению не учла Т. В. Степугина. Путанице во многом способствует то, что в нашей научной литературе и родовая коммуна и поздний род обозначаются одним и тем же термином [5].

    Как видно из изложенного выше, факт существования рода в Иньском Китае, если он будет доказан, сам по себе не может служить доводом в пользу взгляда на это общество как на еще не ставшее классовым. Оно вполне могло быть и классовым, и, скорее всего, таким и было.

    В заключение остановимся еще на одном вопросе, ответа на который мы так и не находим в статье Т. В. Степугиной. Автор не считает возможным допущение в период Инь какой-либо другой формы эксплуатации, кроме рабовладельческой. Но порабощение соплеменников, как она утверждает, в ту эпоху еще не имело места (стр. 71). Единственным источником рабов была война, но пленников большими партиями приносили в жертву. Это приводит автора к выводу о незначительности хозяйственного значения рабов (стр. 68). Чьими же руками в таком случае создавались огромные богатства ванов и аристократии, где же их источник?

    Попытку ответить на этот вопрос мы находим в работах М. В. Крюкова и Л. С. Васильева. Оба автора, как и Т. В. Степугина, доказывают и вполне убедительно, что рабов в Инь было мало и труд их не играл сколько-нибудь заметной роли в экономике. Но, и этим их взгляды коренным образом отличаются от взгляда Т. В. Степугиной, они полагают, что в Инь все непосредственные производители подвергались эксплуатации со стороны ванов и знати. Отказываясь признать эту форму эксплуатации рабовладельческой, оба автора воздерживаются от сколько-нибудь четкой ее характеристики. Естественно признать классовым общество, в котором основная масса производителей материальных благ подвергалась эксплуатации. Однако суждения и М. В. Крюкова и Л. С. Васильева по этому вопросу особой последовательностью не отличаются.

    Так, например, из статьи М. В. Крюкова «Род и государство в Иньском Китае» мы узнаем, во-первых, что иньский род был подлинным коллективом и являлся «основной ячейкой хозяйственной и политической жизни общества» (стр. 21), во-вторых, что «в иньскую эпоху уже существовало классовое общество» (стр. 20), в-третьих, что «в иньскую эпоху государство только начало складываться» (стр. 22). Взаимоисключающими здесь являются не только первое и второе положения, что ясно и без доказательств, но и второе и третье. Общество, в котором государство еще только начало складываться, не является и не может являться классовым. Оно
    154 >>
    может быть охарактеризовано лишь как общество, находящееся в процессе перехода от родового к классовому, как общество, которое уже становится классовым, но еще не стало им, как формирующееся, складывающееся классовое общество.

    Сами факты, приводимые в статьях М. В. Крюкова, свидетельртвуют в пользу признания Иньского общества классовым. В частности, они достаточно убедительно говорят о существовании в тот период государства. В этом отношении более чем красноречива приведенная в статье «Иньская цивилизация и бассейн реки Хуанхэ» характеристика власти иньского вана (стр. 54), повторенная им и во второй работе (стр. 21). Чем же в таком случае объяснить неоднократно повторяемую в статье «Род и государство в Иньском Китае», наряду с характеристикой иньского общества как классового, характеристику его как состоящего из «родовых коллективов» (стр. 13, 15, 19)? Тем, что образования, которым он присваивает такое наименование, действительно существовали; тем, что возглавляемое иньскими ванами объединение действительно представляло собой совокупность таких социальных образований.

    Но были ли эти образования «родовыми коллективами»? Конечно нет. Прежде всего, из самой статьи М. В. Крюкова совершенно ясно, что они ни в коем случае не могут быть охарактеризованы как коллективы, как первобытные коммуны. Как признает М. В. Крюков, в каждом из таких образований уже выделилась верхушка, уже существовала знать, эксплуатировавшая остальных его членов. Коллектив, состоящий из эксплуататоров и эксплуатируемых?!! Но если они не были коллективами, то может они были родами, конечно, такими, какими они становятся после исчезновения первобытно-коммунистических производственных отношений? Как уже отмечалось, в эпоху становления классов и государства и в эпоху раннеклассового общества в определенных конкретных условиях в родовую оболочку могут облекаться различные социальные образования. Поэтому в принципе нельзя исключать, что некоторые, а может быть даже и все рассматриваемые иньские образования могли обладать внешними признаками рода. Но при анализе необходимо обращать внимание прежде всего на содержание. Так, например, в книге «Общественный строй якутов в XVII в.» С. А. Токарев, отмечая, что «волости» якутов обладают некоторыми признаками рода, в частности, экзогамией, в то же время совершенно справедливо указывает, что в действительности они являются племенами [6]. В этом отношении интересно отметить, что иньские «роды» были значительно крупнее якутских «волостей». Если даже самые крупные из последних насчитывали в своем составе всего лишь 2—5 тыс. человек, а средние и того менее — 400—1000 человек, не говоря уже о мелких, состоявших из сотни человек [7] , то численность иньских «родов» могла превышать 10 тыс. человек (стр. 9). М. В. Крюков указывает также, что отдельные иньские «роды» выставляли в распоряжение вана ополчения в 3,5 и даже 6 тыс. воинов (стр. 13), что соответствует, самое малое, населению в 15, 25 и 30 тыс. человек.

    М. В. Крюков непоследователен и в характеристике рассматриваемых иньских образований. Отмечая, что крупные иньские «роды» состояли из нескольких мелких, он предлагает «условно» называть их племенами (стр. 12). Но вопрос не в том, как именовать те или иные социальные образования. Важно .выяснить, чем они являются в действительности: родами, племенами или чем-то другим. Однако в статье одни и те же конкретные социальные образования называются то «родами», то «племенами», то даже «племенными объединениями» (стр. 15—16). Более того, стремясь сделать понятными отношения между ваном и главами подчиненных
    155 >>
    «родов», М. В. Крюков сравнивает их с отношениями между царем Киша и правителем Урука в ранний период истории Шумера (стр. 13). Но ни Киш, ни Урук не были родами, они представляли собой города-государства, номовые общины. И здесь, пожалуй, ключ к разгадке. По-видимому, самые крупные иньские «роды» были в действительности образованиями, аналогичными городам-государствам Шумера, древней Мексики, номам древнего Египта, более же мелкие представляли собой объединения, аналогичные племенам.

    В этой связи следует отметить, что в определенных условиях даже социальные образования, насчитывающие в своем составе несколько десятков тысяч человек и представляющие аналогию номовых общин, могли выступать и выступали по форме как группы людей, ведущих происхождение от общего предка. Так, например, обстояло дело на некоторых островах Полинезии.

    Взгляды Л. С. Васильева на процесс становления классового общества Китая не менее противоречивы. Крайне нечеткими являются у этого исследователя не только предлагаемые им конкретные решения, но и общие положения, которыми он руководствуется. Так, например, он исходит из положения, что «между доклассовым обществом с господством родовой общины и обществом с частной собственностью, с развитыми классовыми отношениями, лежал определенный переходный период» (стр. 5—6). Сразу же возникает вопрос, почему автор говорит о периоде перехода от «доклассового общества» не просто к классовому, а к «развитому классовому обществу» (стр. 6). Что он собственно тут имеет ввиду: тот самый период, который обычно называется эпохой превращения родового общества в классовое, эпохой становления классового общества, или же нечто иное? Анализ работы свидетельствует в пользу второго предположения. Как явствует из высказываний автора, период перехода от «доклассового общества» к «развитому классовому» закончился в Китае, во всяком случае, не раньше VII—VI вв. до н. э. (стр. 212—216). Классовое же общество в Китае возникло, по словам Л. С. Васильева, значительно раньше — в IX в. до н. э. (стр. 217). Таким образом, под названием «период перехода от доклассового общества к развитому классовому» Л. С. Васильев объединяет две разные эпохи: эпоху становления классового общества и начальную стадию развития уже возникшего классового общества.

    Нет сомнений, что между обществом, уже становящимся классовым, но еще не ставшим им, т. е. формирующимся классовым обществом, с одной стороны, и ранним классовым обществом, с другой, имеется немало общего. Возникнув, классовое общество в течение определенного, иногда весьма продолжительного, периода остается незрелым. В нем все еще продолжают протекать те процессы, которые привели к его возникновению, в частности, в нем продолжается процесс классообразования. Раннеклассовое общество сохраняет многие черты формирующегося классового общества. Именно это обстоятельство и послужило для Л. С. Васильева основанием для объединения эпохи формирующегося классового общества и эпохи раннеклассового общества в один период. Но объединяя эти две эпохи, он в то же время в какой-то степени пытается отграничить их друг от друга, хотя и непоследовательно.

    Некоторые же исследователи идут в этом отношении значительно дальше, вообще стирая всякую грань между формирующимся классовым и раннеклассовым обществами. Так, например, французский исследователь Ж. Сюре-Каналь объединяет их под названием общества с «азиатским способом производства» [8]. Соответственно у него отпадает характеристика последующего этапа развития как «развитого» классового общества. Он
    156 >>
    говорит о нем просто как о «классовом» обществе. Общество с «азиатским способом производства», читаем мы у него, есть «переходная стадия от первобытного коммунизма к классовому обществу» [9] . Но тем самым выделенное им общество с «азиатским способам производства» в целом молчаливо характеризуется как общество, еще не ставшее классовым. Это неизбежно приводит Ж. Сюре-Каналя в противоречие с данными исторической науки. Ведь к числу обществ с «азиатским способом производства» он относит, в частности, критское и микенское, которые в настоящее время единодушно рассматриваются историками как классовые.

    Противоречивы по этому вопросу и взгляды М. Годелье. Вслед за Ж. Сюре-Каналем он характеризует «азиатский способ производства» как «форму общественной организации, присущую переходу от бесклассового общества к классовому» [10] . В качестве обществ с «азиатским способом производства» он называет «империи доколумбовой Америки, африканские королевства, Микенские царства» [11], «этрусские царства» [12]. Но возникновению всех перечисленных выше социальных образований, несомненно, предшествовала эпоха разложения родового коммунизма, эпоха становления классов и государства. Общество этой последней эпохи, которое нельзя охарактеризовать иначе, как формирующееся классовое, качественно отличалось не только от предшествовавшего ему первобытно-коммунистического, но и от того, которое пришло ему на смену, т. е. от общества типа критского, микенского, этрусского и т. п. И это качественное отличие в какой-то степени было осознано М. Годелье. Именно поэтому, наряду с приведенным выше определением «азиатского способа производства», мы находим у него и несколько иное. «Нам кажется, — пишет он, — что структура азиатского способа производства соответствует определенным стадиям (курсив наш. — Ю. С.) перехода к классовому обществу» [13] И фактически в большинстве мест своей работы он вкладывает в понятие «общество с азиатским способом производства» примерно тот же смысл, который обычно вкладывается в понятие «раннеклассовое общество».

    Имея общее с формирующимся классовым строем, раннеклассовое общество в то же время качественно отличается от него. И эту грань нельзя не учитывать без риска исказить картину действительности. Границу между формирующимся классовым обществом и ранним классовым кладет появление государства. Становление государства само есть длительный процесс. Поэтому не всегда легко установить, возникло ли уже в данном обществе государство или же оно еще только формируется. Но там, где существование государства установлено, мы несомненно имеем дело уже не с формирующимся классовым обществом, а с пусть еще крайне незрелым, но тем не менее уже классовым обществом.

    Грань между формирующимся классовым обществом и ранним классовым не только существует, но она значительно более глубока, чем грань между ранним (незрелым) классовым и «развитым» (зрелым) классовым обществами. В случае перехода от формирующегося классового общества к раннеклассовому мы имеем дело с возникновением нового качества, с коренным переломом в развитии, в то время как в случае перехода от раннего классового общества к зрелому — с изменением, пусть даже значительным, внутри уже существующего качества — классового общества. Как ни отличаются друг от друга, скажем, микенское общество и классическое греческое, но общего между ними больше, чем между тем же микенским обществом и любым формирующимся классовым.

    157 >>
    Поэтому объединение эпохи становления классового общества и эпохи раннеклассового общества и противопоставление этой конструкции как «переходного периода», с одной стороны, стадии первобытного родового коммунизма, а, с другой, стадии «развитого» классового общества, на наш взгляд, нельзя считать оправданным. Оно не только не помогает разобраться во всей сложности процесса становления классов и государства, но, наоборот, препятствует, что можно, в частности, видеть на примере работы Л. С. Васильева. Нечеткость общих положений обусловила и непоследовательность в решении конкретных вопросов. Так, датируя возникновение раннеклассового общества в Китае IX в. до н. э. (стр. 217), он относит появление государства к XI в. до н. э. (стр. 219), характеризуя в то же время период после IX в. до н. э. как период «нарождающегося классового общества» (стр. 166).

    Очень противоречива и рисуемая Л. С. Васильевым картина иньского общества. Автор утверждает, что основная экономическая ячейка Инь род — полный и единственный собственник земли. Никакой другой формы собственности на землю, кроме родовой, у иньцев не существовало (стр. 58—59). Родовым являлось не только землевладение, но и землепользование; земля рода не делилась на наделы. Его члены коллективно вели хозяйство, совместно трудились на общем поле (стр. 60, 81, 82). Род, таким образом, был коллективом, как его неоднократно и называет Л. С. Васильев (стр. 59, 60, 81, 82). Насколько можно судить по книге, он придерживается мнения, что в Инь не существовало не только частной собственности на землю, но и частной собственности вообще (стр. 51, 58). Это полностью согласуется с его утверждением о появлении частной собственности лишь с переходом к «развитому» классовому обществу, возникновение которого в Китае он относит к VII—VI вв. до н. э. (стр. 5—6).

    Таким образом, Инь рисуется в книге Л. С. Васильева, с одной стороны, как общество родовое первобытно-коммунистическое, а с другой, мы узнаем о наличии в нем значительного имущественного и социального неравенства (стр. 57) уже выделившейся «родовой верхушки» и тесно связанной с ней значительной прослойки приближенных, дружинников, чиновников, жрецов и т. п., также не связанной с производством (стр. 60). Все эти группы жили за счет труда эксплуатируемой массы рядовых общинников (стр. 60). По словам самого же автора, в Инь уже существовали «институты классового общества» — «чиновничество, налогообложение, эксплуатация» (стр. 61).

    Как же согласовать две столь противоположные характеристики одного и того же общества в одну и ту же эпоху. На этот вопрос ни Л. С. Васильев, ни М. В. Крюков, рисующий сходную в основных чертах и столь же противоречивую характеристику иньского общества, ответа не дают. И это понятно, ибо рассмотренные выше характеристики Инь абсолютно несовместимы и исключают друг друга.

    Все согласны, что среди иньцев существовало значительное имущественное неравенство, в руках ванов и знати концентрировались огромные богатства. Чьей же собственностью они являлись? Не исключено, что Л. С. Васильев и М. В. Крюков могут ответить: все эти богатства были родовой собственностью, а ваны и другие аристократы распоряжались ими не по праву собственников, а лишь как уполномоченные родового коллектива, его доверенные лица. В таком случае поставим еще вопрос: могли ли рядовые члены рода контролировать использование этих богатств ваном и аристократами, могли ли они по своей воле обратить хотя бы часть их для удовлетворения собственных нужд? Нет, не могли. Если бы дело обстояло иначе, то не было бы ни имущественного неравенства, ни социального расслоения, ни самой знати. Имущественное неравенство необходимо предполагает, что ваны и знать монопольно распоряжались богатствами, рядовые сородичи не имели на них никаких реальных прав, иначе говоря, эти богатства были не родовой, а частной собственностью.

    158 >>
    Но может быть в данном случае мы имеем дело еще не с частной, а всего лишь с личной собственностью? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо выяснить источник богатств ванов и знати. Таким источником не был и не мог быть труд их владельцев, тем более что ваны и аристократы к тому времени уже не принимали никакого участия, кроме разве символического, в производственной деятельности. Эти богатства создавались чужим трудом, путем эксплуатации человека человеком. Здесь и кроется решение вопроса. Частная собственность не обязательно только то, что добыто чужим трудом, но все полученное путем эксплуатации обязательно есть частная собственность. Частная собственность не обязательно является индивидуальной, единоличной. Она может быть и групповой, классовой и т. п. Так, например, государственная собственность в обществе, покоящемся на эксплуатации человека человеком, есть не что иное, как одна из многообразных форм частной собственности.

    Частная собственность и эксплуатация человека человеком неразрывно связаны и предполагают друг друга. Допускать существование эксплуатации человека человеком без частной собственности — значит не понимать сущности ни первой, ни второй. Суть эксплуатации человека человеком состоит в том, что непосредственный производитель, не получая ничего взамен, с самого начала не имеет никакого права на часть произведенного им продукта. Право монопольного распоряжения этой частью с самого начала принадлежит другому лицу или группе лиц. Иными словами, существо эксплуатации человека человеком заключается в том, что часть продукта, произведенного одним лицом является частной собственностью другого лица, ничем не возмещающего первому его (продукта) стоимость. Но этим связь эксплуатации и частной собственности не исчерпывается. Самым важным является вопрос о том, что лежит в основе безвозмездного присвоения одним человеком продукта, произведенного другим.

    Своеобразный ответ на него мы находим в книге Л. С. Васильева. «Уровень производства и культуры Инь, — пишет он, — неопровержимо свидетельствует о том, что в этом обществе уже существовал прибавочный труд и создавался прибавочный продукт. Однако традиционные формы организации труда (совместный труд большого коллектива на общем поле) приводили к тому, что прибавочный труд (по крайней мере в сфере земледелия) не мог быть отделен от необходимого ни во времени, ни в пространcтве. Он был лишь какой-то частью совокупного общего труда. В этих условиях прибавочный продукт, получаемый иньской родовой верхушкой, был по существу лишь определенной частью совокупного земледельческого продукта. А поскольку преимущественное право распоряжаться этим совокупным продуктом коллектива по традиции принадлежало его вождям и старейшинам, то нет ничего удивительного в том, что возникшая уже эксплуатация труда общинников прикрывалась родовой традицией» (стр. 60).

    Суть выдвигаемой Л. С. Васильевым концепции возникновения эксплуатации человека человеком коротко сводится к следующему. Род был производственным коллективом. Коллективное производство невозможно без руководства. Поэтому из числа членов рода выдвигались люди (вожди, старейшины), которые заведывали общими делами, организовывали коллективное производство и соответственно распоряжались совместно произведенным продуктом. Когда появился прибавочный продукт, они, пользуясь своим положением, стали его присваивать. Так без всякой частной собственности возникла эксплуатация человека человеком.

    Нового в этой концепции ничего нет. Это всего лишь один из вариантов «организаторской теории» возникновения классов, известным защитником которой был А. А. Богданов [14]. Как известно, теория эта лежала в основе
    159 >>
    построений многих сторонников того варианта концепции «азиатского способа производства», в котором последняя существовала в конце 20-х и начале 30-х годов [15]. Применялась она в частности и для объяснения возникновения классов и государства в древнем Китае [16] Из современных исследователей к «организаторской теории» возникновения классов явно склоняется М. Годелье [17]

    Единственный недостаток «организаторской теории» возникновения классов в любом ее варианте состоит в том, что она ровным счетом ничего не объясняет. Это особенно наглядно видно на примере Л. С. Васильева. Последний не учитывает, что распоряжаться произведенным продуктом можно по-разному. Одно дело, когда произведенный продукт принадлежит коллективу и человек распоряжается им как доверенное лицо коллектива. И совсем другое дело, когда частью произведенного другими людьми продукта человек распоряжается монопольно, т. е. когда эта часть является его частной собственностью. Объяснить, как возникла эксплуатация человека человеком, значит показать как на смену коллективной собственности на произведенный продукт пришла частная собственность. И никакие ссылки на традицию помочь здесь не могут. Традицией можно объяснить сохранение старого, но никак не возникновение нового, тем более возникновение новых социально-экономических отношений.

    Л. С. Васильев, однако, никак не может отказаться от представления об иньском роде как о коллективе людей, совместно работающих на общем поле, представлении, которое совершенно не соответствует действительности. Ведь сам же он пишет, что в иньском роде были богатые и бедные, что одна часть членов рода не трудилась, а жила за счет эксплуатации остальных. О каком же «родовом коллективе» можно тут говорить? И главное, автор не может привести никаких данных, которые бы говорили в пользу отстаиваемого им взгляда на иньской род. Приводимые им (стр. 15) гадательные надписи такими данными не являются, ибо вполне допускают иное толкование. А если их брать не изолированно, а в связи со всем тем, что нам известно об иньском обществе, то можно сказать, что они допускают любое толкование, но только не то, которое им дают Л. С. Васильев и М. В. Крюков.

    Но если нет данных, свидетельствующих в пользу защищаемого Л. С. Васильевым взгляда, то материалов, опровергающих его, в книге достаточно. Сам же автор, например, подчеркивает, что иньский род был патриархальным (стр. 76). Но патриархат может возникнуть лишь в результате появления и развития частной собственности. Как свидетельствуют данные этнографии, патриархальный род нигде и никогда не является коллективом людей, совместно ведущих хозяйство. Всюду, где мы застаем патриархальный род, хозяйственными ячейками общества являются большие патриархальные семьи, выступающие по отношению друг к другу как частные собственники. Где существуют патриархальные семьи, существуют и частная собственность на средства производства и, по меньшей мере, частное землепользование. И нет никаких оснований полагать, что иньское общество было исключением из правила. В какой-то степени признать это вынужден и Л. С. Васильев. Наряду с неоднократно повторяемым утверждением: «... все данные... говорят о том, что в иньском обществе велось лишь совместное хозяйство большого коллектива, являвшегося хозяйственной единицей (род, родовая община, может быть большесемейная община (?)..)» (стр. 81—82), мы встречаем у него и такие высказывания: «... родовая община постепенно распадалась на более мелкие социальные самостоятельные единицы — семейные общины» (стр. 86).

    160 >>
    В свете всего сказанного, поля, о которых упоминается в гадательных надписях и на которых по приказу вана и под надзором его чиновников должны были совместно трудиться рядовые общинники, выступают перед нами не как поля «родовых коллективов», а как поля вана. Не имеет существенного значения, чьей собственностью эти поля считались. Реально они принадлежали вану.

    Во всяком случае можно считать твердо установленным, что в Инь существовала частная собственность на средства производства — основа эксплуатации человека человеком. Часть продукта, произведенного одним человеком, может быть частной собственностью другого только потому, что все или, по меньшей мере, часть средств производства, используемых непосредственным производителем, являются частной собственностью эксплуататора. Там, где нет частной собственности на средства производства, нет и не может быть эксплуатации человека человеком, нет и не может быть частной собственности вообще.

    С отрицанием частной собственности в иньском обществе связаны и другие ошибки Л. С. Васильева, в частности, отрицание существования в нем обмена (стр. 51). И здесь он по своему логичен. Появление обмена всегда предваряет и подготовляет возникновение частной собственности. Там, где еще не возник обмен, не могла появиться и частная собственность. Однако, если в Инь не было обмена, то как же тогда объяснить существование в нем высокоразвитого ремесла, специализированных мастерских (бронзолитейных, керамических, костерезных), наличие слоя «оторванных от земли, и специализированных в своем мастерстве ремесленников» (стр. 50—51)? Никакого ответа на этот вопрос мы фактически не получаем.

    Следует отметить, что несмотря на категорическое утверждение Л. С. Васильева, что «ни в Инь, ни в начале Чжоу нет следов существования какого-либо внутреннего рынка, торговли, денег» (стр. 51), которое, кстати, он ничем не аргументирует, следы обмена и денег в Инь все же обнаруживаются. Многие авторы на основе анализа иньских надписей и находок в развалинах иньских городов пришли, в частности, к выводу, что роль денег у иньцев выполняли раковины каури [18]. Л. С. Васильев, конечно, вправе с ними не соглашаться. Но он должен был хотя бы упомянуть о существовании такой точки зрения. Однако он не только не пытается опровергнуть их доводы о наличии обмена у иньцев, но вообще проходит мимо противоположного взгляда.

    Противоречивой является в книге Л. С. Васильева характеристика не только Иньского, но и Чжоуского общества. Утверждая, что, если «иньское общество до своей гибели успело достичь довольно больших успехов на пути перехода от родового строя к классовому», а «чжоусцы вступили на этот путь лишь после завоевания Инь» (стр. 97), он вместе с тем говорит, что у чжоусцев еще до завоевания Инь произошла смена материнского рода патриархальным, которая может наступить лишь в результате довольно далеко зашедшего разложения первобытного коммунизма. Более того. На одной из страниц книги мы читаем, что «патриархальность и сильные родовые пережитки были свойственны чжоусцам в эпоху Вэнь Вана в довольно значительных размерах» (стр. 70). Если верить этому, то получается, что в чжоуском обществе эпохи, предшествовавшей завоеванию Инь, сохранялись лишь сильные родовые пережитки, не больше. Правда, спустя несколько страниц мы узнаем, что род у чжоусцев был в это время «основной их социальной единицей» (стр. 95).

    Мы не имеем возможности разобрать данную в книге Л. С. Васильева характеристику чжоуского общества после завоевания Инь. Отметим лишь, что она не только не менее, а пожалуй еще более противоречива, чем характеристика иньского и раннечжоуского.

    161 >>
    Тем не менее, несмотря на все отмеченные недостатки, появление в свое время и книги Л. С. Васильева и статей М. В. Крюкова явление, в целом положительное. По сравнению с статьями Л. В. Симоновской, Т. В. Степугиной, и рядом других работ они представляют собой значительный шаг вперед в деле изучения процесса становления классового общества в Китае. Вместо того, чтобы заниматься подбором иллюстраций к общим положениям, Л. С. Васильев и М. В. Крюков попытались собрать весь имеющийся фактический материал во всей его сложности и противоречивости и осмыслить его.

    Заслуживает внимания общая характеристика раннеклассового общества Китая, которую мы находим в книге Л. С. Васильева. Как известно, в советской исторической науке вплоть до самого недавнего времени господствовал взгляд, сущность которого сводилась к тому, что любое конкретное древневосточное общество могло быть только рабовладельческим и никаким другим. В результате многие исследователи, установив, что в изучаемом ими конкретном древневосточном обществе рабов было очень мало и что они сколько-нибудь заметной роли в его экономике не играли, что в нем явно преобладали какие-то иные формы эксплуатации, тем не менее в соответствии с утвердившимися канонами спешили объявить его рабовладельческим. Иную позицию занял Л. С. Васильев. Он отказался от характеристики китайского раннеклассового общества как рабовладельческого, оставив вопрос о его формационной принадлежности открытым. Это несомненно говорит о его научной честности и немалом мужестве.

    В небольшой по объему статье Р. Ф. Итса «Социально-экономические отношения в Китае в эпоху династии Инь (XIV—XII вв. до н. э.)» процесс становления классов и государства по существу не затрагивается. В ней выдвигается положение о том, что иньское общество было классовым, рабовладельческим и делается попытка его обосновать. Следует отметить, что тезиса о рабовладельческом характере этого общества доказать автору не удалось. Что же касается его аргументов в пользу признания иньского общества классовым, то они в целом достаточно убедительны. Отстаивая свой взгляд, Р. Ф. Итс ссылается не только на значительное имущественное и социальное неравенство в среде иньцев, не только на характер ванской власти, но и на существование у иньцев письменности. То, что в иньском обществе существовала иероглифическая письменность, причем развитая, признают все исследователи. Но не все они оказываются в состоянии сделать напрашивающийся отсюда вывод. Науке известны раннеклассовые общества без письменности, но мы не знаем ни одного случая, когда бы система письменности появилась в эпоху, предшествующую возникновению классового общества. И наличие в иньском обществе письменности бесповоротно решает вопрос в пользу признания его классовым.

    Л. И. Думан в первом томе «Всемирной истории» дает характеристику аграрных и других социально-экономических отношений в иньском обществе прямо противоположную той, которую мы находим в работе Л. С. Васильева. Родовая собственность на землю распалась. По меньшей мере часть бывших родовых земель перешла во владение знати. Кроме того, знать владела землями, пожалованными ваном, который был, по-видимому, верховным номинальным собственником всей земли. Земля, находившаяся в пользовании свободных общинников, делилась на две категории: «общинное поле», которое обрабатывалось ими совместно и урожай с которого шел вану, и «частные поля», находившиеся в индивидуальном пользовании каждой семьи (стр. 445).

    Поэтому странным выглядит послесловие Л. И. Думана к работе Л. С. Васильева, в котором говорится, что автор нарисовал в целом убедительную и правильную картину аграрных отношений в древнем Китае (стр. 231). И то, что мы не знаем, каковы в действительности взгляды Л. И. Думана на социально-экономические отношения в древнейшем Китае, вынуждает нас отказаться от рассмотрения его работы.


    ПРИМЕЧАНИЯ



    1. См. Л. В. Симоновская, Вопросы периодизации древней истории Китая, — «Вестник древней истории», 1950, № 1, стр. 31—47; Т. В. Степугина, К вопросу о социально-экономических отношениях в Китае в XIV—XII вв. до н. э., — там же, 1950, № 2, стр. 56—76.

    2. См. Р. Ф. Итс, Социально-экономические отношения в Китае в эпоху династии Инь в XIV—XII вв. до н. э., — там же, 1954, № 2, стр. 9—18; «Всемирная история», т. 1, М., 1955, стр. 435—449.

    3. См. М. В. Крюков, Иньская цивилизация и бассейн реки Хуанхэ, — «Вестник истории мировой культуры», 1960, № 4, стр. 41—56; его же, Род и государство в Иньском Китае, — «Вестник древней истории», 1961, № 2, стр. 322; Л. С. Васильев, Аграрные отношения и община в древнем Китае (XI—VII вв. до н. э.), М., 1961.

    4. См. Ю. П. Аверкиева, К истории общественного строя у индейцев Северо-западного побережья Северной Америки, — «Труды института этнографии», т. 58, М., 1960, стр. 25—30, 82—83, 108; ее же, Разложение родовой общины и формирование раннеклассовых отношений в обществе индейцев Северо-западного побережья Северной Америки, — «Труды института этнографии», т. 70, М., 1961, стр. 94—96, 155, 185, 223, 224.

    5. Подробно об эволюции рода см. нашу статью «О периодизации первобытной истории», — «Советская этнография», 1965, № 5, стр. 74—93.

    6. См. С. А. Токарев, Общественный строй якутов в XVII в., Якутск, 1945, стр. 39—50.
    7 См. там же, стр. 43.

    8. См. Ж. Сюре-Каналъ, Традиционные общества в Тропической Африке и марксистская концепция «азиатского способа производства», — «Народы Азии и Африки», 1965, № 1, стр. 101—102.

    9 См. там же, стр. 102.

    10. См. М. Годелье, Понятие азиатского способа производства и марксистская схема развития общества, — там же.

    11. Там же.

    12. Там же, стр. 103.

    13. Там же, стр. 102

    14. См. А. Богданов, Эмпириомонизм, кн. III, СПб., 1906, стр. 85—117.

    15. См., напр., предисловие Л. Мадьяра к книге М. Кокина и Г. Папаян, «Цзин-Тянь». Аграрный строй древнего Китая, Л., 1930, стр. LIII.

    16. См. М. Кокин, Г. Папаян, Указ. соч., стр. 71—75

    17. См. М. Годелье, Указ. соч., стр. 102 — 103.

    18. См. Т. В. Степугина, Указ. соч., стр. 65—66; «Всемирная история», т. 1, стр. 442—443.


                                                                                  
     
    главная :: каталог :: персоналии :: конференции :: от редактора Все в одном - Alan Gold
    Программист - Odd
    Редизайн - Yurezzz

    © 2004