Библиотек. Информация. Философия. Литература. История.

А Б В Г Д Е
Ж З И К Л М
Н О П Р С Т
У Ф Х Ц Ч Ш
Щ Э Ю Я    

Содержание

  •  Аверинцев_С_С
  •  Аврех_А_Я
  •  Андреев_Л_Н
  •  Антонов_В_Ф
  •  Арин_О
  •  Бальмонт_К_Д
  •  Белоцерковский_В_В
  •  Блок_А_А
  •  Боханов_А_Н
  •  Бухарин_Н_И
  •  Валентинов_Н_В
  •  Васильев_Южин_М_И
  •  Виноградов_В_П
  •  Витте_С_Ю
  •  Воронцов_Н_Н
  •  Герцен_А_И
  •  Гиляровский_В_А
  •  Гобозов_И_А
  •  Гобозов_Ф_И
  •  Грязнов_Б_С
  •  Деев-Хомяковский_Г_Д
  •  Дмитриева_О
  •  Достоевский_Ф_М
  •  Дудин_М_А
  •  Ефимов_Б_Е
  •  Завалько_Г_А
  •  Заулошнов_А_Н
  •  Зив_В_С
  •  Какурин_Н_Е
  •  Карсавин_Л_П
  •  Коржавин_Н
  •  Коржихина_Т_П
  •  Кошелев_М_И
  •  Коэн_С
  •  Кулик_Б
  •  Кухтевич_И_В
  •  Левитин_К
  •  Лемешев_Ф_А
  •  Ленин_В_И
  •  Литвин-Седой_З_Я
  •  Лифшиц_М_А
  •  Львов_Д_С
  •  Любищев_А_А
  •  Маевский_И_В
  •  Максимов_В_Е
  •  Маркс_К
  •  Мельников_Р_М
  •  Муравьев_Ю_А
  •  Мэтьюз_М
  •  Неменов_М_И
  •  Озеров_И_Х
  •  Поляков_Ю_М
  •  Пребиш_Р
  •  Раковский_Х_Г
  •  Раскольников_Ф_Ф
  •  Рютин_М_Н
  •  Савинков_Б_В
  •  Сарнов_Б_М
  •  Семанов_С_Н
  •  Семенов_Ю_И
  •  Сенин_А_С
  •  Сказкин_С_Д
  •  Смирнов_И
  •  Смирнов_И_В
  •  Старцев_В_И
  •  Урысон_М_И
  •  Федотов_Г_П
  •  Чаликова_В
  •  Чехов_А_П
  •  Шванебах_П_Х
  •  Шульгин_В_В
  •  Энгельс_Ф
  •  Яковлев_А_Г
  •  Яхот_И
  •  
    текущий раздел  ::  Каталог /  А /  Блок_А_А /  Народ и интеллигенция / 
    Каталог
                                                  
                                                  
          А. А. Блок

          НАРОД И ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ

          В кн.: Блок А.А. Собрание сочинений в 8 т. М. - Л.: 1962. Т.5, с. 318-328.

          318  >>

          На первом собрании религиозно-философского общества (в 1908 году) был прочитан доклад Германа Баронова "О демотеизме" (обожествление народа в "Исповеди" Максима Горького).

          Баронов говорит: "Когда общественное возбуждение улеглось и река общественной жизни вступила в свои берега, на берегах осталось много сора. Этот сор разделяется на "честный" и "нечестный". К "честному" сору относятся только те, кто сам себя сознал "сором", кто томительно ищет живого бога;  к "нечестному" - вся та часть интеллигентного общества, которая прямо пли косвенно склоняется на сторону той или другой партии".

          Основываясь на некоторых цитатах из "Исповеди" Горького, Баронов отождествляет мировоззрение этого писателя с мировоззрением социал-демократов, в частности Луначарского; докладчик упрекает Луначарского и Горького за то, что они обожествляют народ, отождествляют религиозный процесс с процессом хозяйственным, надевают "седло религии" на "корову пауки".

          Не опровергая положений Баронова по существу и признавая всю важность затронутого им вопроса, я хочу сначала определить свое воззрение на творчество Горького (с воззрением Баронова несогласное) и перейти

    319 >>


    затем к важнейшему для меня вопросу об отношениях между интеллигенцией и народом. Эти отношения представляются мне не только ненормальными, не только недолжными. В них есть нечто жуткое; душа занимается страхом, когда внимательно приглядишься к ним; страшно становится, когда интеллигент начинает чувствовать себя "животным общественным", как только сознает он, что существует некоторая круговая порука среди "людей культуры", что каждый член культурного общества, без различия партий, литературных направлений или классов, - представляет из себя одно из слагаемых какого-то целого. Это общественное чувство, перешедшее в сознание, и заставляет интеллигента почувствовать ответственность свою перед целым, хочет он или не хочет, подойти к вопросам о болезнях всероссийских; и мне думается, да и сама действительность показывает, что насущнейшим из таких вопросов является вопрос об "интеллигенции" и "народе".

          Баронов разрешает этот вопрос одною фразой; его разрешение не удовлетворяет меня. Я хотел бы поставить вопрос резче и беспощаднее; это самый больной, самый лихорадочный для многих из нас вопрос. Боюсь даже, вопрос ли это? Не свершается ли уже, пока мы говорим здесь, какое-то страшное и безмолвное дело? Не обречен ли уже кто-либо из нас бесповоротно на гибель?

          Но я - интеллигент, литератор, и оружие мое - слово. Боясь слов, я их произношу. Боясь "словесности", боясь "литературщины", я жду, однако, ответов словесных; есть у всех пас тайная надежда, что не вечна пропасть между словами и делами, что есть слово, которое переходит в дело.

          Прежде всего - несколько слов о Горьком. Рассуждение Баронова о "демотеизме" интересно, как критический разбор "Исповеди". Я думаю, что упреки, обращенные Бароновым к Горькому, идут мимо Горького; несмотря на хороший подбор цитат, Баронову не удалось доказать "обожествления народа" у Горького; ибо, если в выводах своих Горький соприкасается с Луначарским, то в своих подходах к делу, в размахе души,

    320 >>

    в бессознательном - он бесконечно дальше и выше Луначарского. Горький - русский художник, и Луначарский - теоретик социал-демократии - несоизмеримые величины.

          Есть факты неоспоримые, по сами по себе не имеющие никакого значения; например: Бэкон Веруламский - взяточник, Спиноза - стекольщик, Гаршин - переплетчик, Горький - социал-демократ. "Социал-демократизм" Горького говорит мне гораздо меньше, чем, например, землепашество Толстого или медицинская практика Чехова. Бледная повесть Горького "Мать" - только один из этапов его длинного и сложного пути от "Мальвы" и "Челкаша" к "Исповеди".

          Горький никогда не был "догматичен" ни в теоретическом, ни в практическом смысле этого слова. Догматов теоретических он всегда инстинктивно боялся; это делает его родным всей русской литературе, которая всегда - от славянофила до западника, от общественника до эстета - питала некоторую инстинктивную ненависть к сухому и строгому мышлению, стремилась переплеснуться через логику.

          Отношение Горького к догматам дурного, практического свойства, к догматам быта общественного и государственного слишком известно; многие выражения его, вроде "строителей жизни", стали выражениями обиходными, вошли в поговорку.

          Если свою "Исповедь" Горький и заканчивает молитвой к какому-то народу, то пафос его повести лежит гораздо глубже. Вслед за русской литературой Горький отказывается проповедовать; он только смятенно ищет.

          Если бы Горький говорил о найденном боге, совсем иначе звучал бы его голос. Оп звучал бы торжественной хвалой. Но еще недавно Горький задыхался от злобы; если теперь присоединилось к этой злобе какое-то иное чувство, которым и нова его последняя повесть, то это никак не чувство человека, нашедшего что-то, чего не нашли другие. В этом чувстве нет пока ничего конкретного. К нам Горький неизменно обращен лицом художника; мы сомневаемся, есть ли у него иное лицо. Именно таково мнение широкой публики, которая ве-

    321 >>

    рила Горькому до тех пор, пока он не ударился в публицистику, и готова опять слушать его, когда он заговорит художественным языком.

          В "Исповеди" слышится еще отзвук публицистической проповеди; но он безмерно слабее основной, все возрастающей ноты, и гораздо слабее, чем в предыдущих произведениях. Вульгарная публицистика и наивная проповедь, может быть милая сердцу Горького, но ничего не говорящая нам, уходит от него, как уходит от героя "Исповеди" монахиня, "черная, как обрывок тучи в ветреный день". Вместе с нею уходит его бездейственная злоба, проклятия, никуда не попавшие, которые он произносил с пеной у рта. Очищается его глубокое и прозрачное, как река, сердце, которому мы верим больше, чем разуму - случайным обрывкам темных облаков, пролетающих над рекой.

          Вот почему возражения Баронова не попадают в цель. В "Исповеди" Горького ценно в действительности то, о чем Баронов молчит; ценно то, что роднит Горького не с Луначарским, а с Гоголем; не с духом современной "интеллигенции", но с духом "народа". Это и есть любовь к России в целом, которую, может быть, и "обожествляет" разум Горького, попавший в тенета интеллигентских противоречий и высокопарных "боевых" фраз, свойственных Луначарскому; сердце же Горького тревожится и любит, не обожествляя, требовательно и сурово, по-народному, как можно любить мать, сестру и жену в едином лице родины - России. Это конкретная, если можно так выразиться - "ограниченная" любовь к родным лохмотьям, к тому, чего "не поймет и не заметит гордый взор иноплеменный". ' Любовь эту знали Лермонтов, Тютчев, Хомяков, Некрасов, Успенский,  Полонский, Чехов.

          Я остановился на Горьком и на "Исповеди" его потому, что положение Горького исключительно и знаменательно; это писатель, вышедший из народа, таких у нас немного. Может быть, более чем кто-либо из современных писателей, достойных внимания, Горький запутался в интеллигентстве, в торопливых, противоречивых и отвлеченных построениях; зато, может быть, он принадлежит к тем немногим, кому не опасен яд этой

    322 >>

    торопливости и отвлеченности, у кого есть противоядие, "хорошая кровь - вещество, из коего образуется гордая душа".

          "Хорошая кровь - вещество, из коего образуется гордая душа", - внятно говорит отец Антоний в "Исповеди" и смеется. "Близость к богу отводит далеко от людей", - догадывается про себя герой повести. "Неподвижны сомнения этого человека, ибо мертвы они... да и зачем полумертвому бог?.. Бог есть сон твоей души, повторяю я, но спорить с этим нужды не чувствую, - легкая мысль", - соображает опять-таки про себя тот же герой "Исповеди".

          Горький всегда больше всего любил таких сдержанно смеющихся людей "себе на уме", умеющих в пору помолчать и в пору ввернуть разрушительное словечко, притом непременно обладающих большой физической силой, которая все время чувствуется. Поговорите с таким человеком: никогда нет уверенности, что он, вместо словесного возражения, не двинет попросту кулаком в зубы или не обругает. В период упадка, который пережил Горький, его герои стали неожиданно сентиментальны; теперь они опять вернулись к прежнему, к молчанию и усмешке "себе на уме".

          Что же, "свои" это люди или "не свои"!

          С екатерининских времен проснулось в русском интеллигенте народолюбие и с той поры не оскудевало. Собирали и собирают материалы для изучения "фольклора"; загромождают книжные шкафы сборниками русских песен, былин, легенд, заговоров, причитаний; исследуют русскую мифологию, обрядности, свадьбы и похороны; печалуются о народе; ходят в народ, исполняются надеждами и отчаиваются; наконец, погибают, идут на казнь и на голодную смерть за народное дело. Может быть, наконец поняли даже душу народную; но как поняли? Не значит ли понять все и полюбить все - даже враждебное, даже то, что требует отречения от самого дорогого для себя, - не значит ли это ничего не понять и ничего не полюбить?

          Это - со стороны "интеллигенции". Нельзя сказать, чтобы она всегда сидела сложа руки. Волю, сердце и ум положила она на изучение народа.

    323 >>

          А с другой стороны - та же все легкая усмешка, то же молчание "себе на уме", та благодарность за "учение" и извинение за свою "темноту", в которых чувствуется "до поры, до времени". Страшная лень и страшный сон, как нам всегда казалось; или же медленное пробуждение великана, как нам все чаще начинает казаться. Пробуждение с какой-то усмешкой на устах. Интеллигенты не так смеются, несмотря на то, что знают, кажется, все виды смеха; но перед усмешкой мужика, ничем не похожей на ту иронию, которой научили нас Гейне и еврейство, на гоголевский смех сквозь слезы, на соловьевский хохот, [2] - умрет мгновенно всякий наш смех; нам станет страшно и не по себе.

          Действительно ли это все так, как я говорю, не придумано ли, не создано ли праздным воображением страшное разделение? Иногда сомневаешься в этом, но, кажется, это действительно так, то есть есть действительно не только два понятия, но две реальности: народ и интеллигенция; полтораста миллионов с одной стороны и несколько сот тысяч - с другой; люди, взаимно друг друга не понимающие в самом основном.

          Среди сотен тысяч происходит торопливое брожение, непрестанная смена направлений, настроений, боевых знамен. Над городами стоит гул, в котором не разобраться и опытному слуху; такой гул, какой стоял над татарским станом в ночь перед Куликовской битвой, как говорит сказание. Скрипят бесчисленные телеги за Непрядвой, стоит людской вопль, а па туманной реке тревожно плещутся и кричат гуси и лебеди.

          Среди десятка миллионов царствуют как будто сои и тишина. Но и над станом Дмитрия Донского стояла тишина; однако заплакал воевода Боброк, припал ухом к земле: он услышал, как неутешно плачет вдовица, как мать бьется о стремя сына. Над русским станом полыхала далекая и зловещая зарница.



          Есть между двумя станами - между народом и интеллигенцией - некая черта, на которой сходятся и сговариваются те и другие. Такой соединительном черты не было между русскими и татарами, между

    324 >>

    двумя станами, явно враждебными; но как тонка эта нынешняя черта - между станами, враждебными тайно! Как странно и необычно схождение на ней! Каких только "племен, наречий, состояний" здесь нет! Сходятся рабочий, и сектант, и босяк, и крестьянин - с писателем и общественным деятелем, с чиновником и с революционером. Но тонка черта; по-прежнему два стана не видят и не хотят знать друг друга, по-прежнему к тем, кто желает мира и сговора, большинство из народа и большинство из интеллигенции относятся как к изменникам и перебежчикам.

          Не так ли тонка эта черта, как туманная речка Непрядва? Ночью перед битвой вилась она, прозрачная, между двух станов; а в ночь после битвы и еще семь ночей подряд она текла, красная от русской и татарской крови.

          На тонкой согласительной черте между народом и интеллигенцией вырастают подчас большие люди и большие дела. Эти люди и эти дела всегда как бы свидетельствуют, что вражда исконна, что вопрос о сближении не есть вопрос отвлеченный, по практический, что разрешать ого надо каким-то особым, нам еще неизвестным, путем. Люди, выходящие из народа и являющие глубины народного духа, становится немедленно враждебны нам; враждебны потому, что в чем-то самом сокровенном непонятны.

          Ломоносов, как известно, был в свое время ненавидим и гоним ученой коллегией; народные сказители представляются нам забавной диковиной; начала славянофильства, имеющие глубокую опору в народе, всегда были роковым образом помехой "интеллигентским" началам; прав был Самарин, когда писал Аксакову о "недоступной черте", существующей между "славянофилами" и "западниками". [3] На наших глазах интеллигенция, давшая Достоевскому умереть в нищете, относилась с явной и тайной ненавистью к Менделееву.

          По-своему она была права; между ними и ею была та самая "недоступная черта" (пушкинское слово), [4] которая определяет трагедию России. Эта трагедия за последнее время выразилась всего резче в неприми-

    325 >>

    римостн двух начал - менделеевского и толстовского; [5] эта противоположность даже гораздо острее и тревожнее, чем противоположность между Толстым и Достоевским, указанная  Мережковским. [6]

          Последним знаменательным явлением па черте, связующей парод с интеллигенцией, было явление Максима Горького. Еще раз подтверждает он, что страшно и непонятно интеллигентам то, что он любит и как он любит. Любит он ту же Россию, которую любим и мы, но иной и непонятной любовью. Его герои, в которых живет его любовь, - чужие нам; это - молчаливые люди "себе на уме", с усмешкой, сулящей неизвестное. Горький по духу - не интеллигент; "мы" любим одно, но разной любовью; и от разлагающих ядов "нашей" любви у него есть противоядие - "здоровая кровь".

          Реферат Баронова, "литературный" по преимуществу, говорит о том, что не надо обоготворять народа; я думаю, мало людей, которые обоготворяют его; мы не дикари, чтобы творить божество из неизвестного и страшного. Но если мы давно не поклоняемся народу, то мы не можем и отступиться или махнуть рукой: ибо искони тянутся туда паша любовь и наши помыслы. Что же делать?

          "Не обоготворять народ надо, а просто работать над ним, вытаскивать его (прежде всего, конечно, вытащи" себя самого) из всероссийского трупного болота", - говорит Баронов.

          Это и есть единственная сверхлитературная часть его доклада. Путей и способов действия здесь никаких не указано. Да путей этих, которых только и ищет русская литература, и не может указать один человек.

          Нужно любить Россию, нужно "проездиться по России", [7] писал перед смертью Гоголь. Как полюбить братьев? Как полюбить людей? Душа хочет любить одно прекрасное, а бедные люди так несовершенны и так в них мало прекрасного! Как же сделать это? Поблагодарите бога прежде всего за то, что вы - русский. Для русского теперь открывается этот путь, и этот путь - есть сама Россия. Если только возлюбит русский Россию, - возлюбит и все, что ни есть

    326 >>

    в России. К этой любви нас ведет теперь сам бог. Без болезней н страданий, которые в таком множестве накопились внутри ее и которых виною мы сами, не почувствовал бы никто из нас к ней сострадания. А сострадание есть уже "начало любви"... "Монастырь наш - Россия! Облеките же себя умственно рясой чернеца и, всего себя умертвивши для себя, но не для нее, ступайте подвизаться в ней. Она теперь зовет сынов своих еще крепче, нежели когда-либо прежде. Уже душа в ней болит, и раздается крик ее душевной болезни. - Друг мой! или у вас бесчувственно сердце, или вы не знаете, что такое для русского Россия!" [8]

          Понятны ли эти слова интеллигенту? Увы, они и теперь покажутся ему предсмертным бредом, вызовут все тот же истерический бранный крик, которым кричал на Гоголя Белинский, "отец русской интеллигенции".

          В самом деле, нам непонятны слова о сострадании как начале любви, о том, что к любви ведет бог, о том, что Россия - монастырь, для которого нужно "умертвить всего себя для себя". Непонятны, потому что мы уже не знаем той любви, которая рождается из сострадания, потому что вопрос о боге - кажется, "самый нелюбопытный вопрос в наши дни", [9] как писал Мережковский, и потому что, для того чтобы "умертвить себя", отречься от самого дорогого и личного, нужно знать, во имя чего это сделать. То и другое и третье непонятно для "человека девятнадцатого века", о котором писал Гоголь, а тем более для человека двадцатого века, перед которым вырастает только "один исполинский образ скуки, достигая с каждым днем неизмеримейшего роста"... "Черствее и черствее становится жизнь... Все глухо, могила повсюду" (Гоголь). [10]

          Или действительно непереступима черта, отделяющая интеллигенцию - от России? Пока стоит такая застава, интеллигенция осуждена бродить, двигаться и вращаться в заколдованном круге; ей незачем отрекаться от себя, пока она не верит, что есть в таком отречении прямое жизненное требование. Не только отрекаться нельзя, но можно еще утверждать свои слабости - вплоть до слабости самоубийства.  Что возражу

    327 >>

    я человеку, которого привели к самоубийству требования индивидуализма, демонизма, эстетики пли, наконец, самое неотвлеченное, самое обыденное требование отчаянья и тоски, - если сам я люблю эстетику, индивидуализм и отчаянье, говоря короче - если я сам интеллигент! Если во мне самом пет ничего, что любил бы я больше, чем свою влюбленность индивидуалиста и свою тоску, которая, как тень, всегда и неотступно следует за такою влюбленностью?

          Интеллигентных людей, спасающихся положительными началами науки, общественной деятельности, искусства, - все меньше; мы видим это и слышим об этом каждый день. Это естественно, с этим ничего не поделаешь. Требуется какое-то иное, высшее начало. Раз его нет, оно заменяется всяческим бунтом и буйством, начиная от вульгарного "богоборчества" декадентов и кончая неприметным и откровенным самоуничтожением- развратом, пьянством, самоубийством всех видов.

          В народе нет ничего подобного. Человек, обрекающий себя на одно из перечисленных дел, тем самым выходит из стихии народной, становится интеллигентом по духу. Самой душе народной подобное дело до брезгливости противно. Если интеллигенция все более пропитывается "волею к смерти", то парод искони носит в себе "волю к жизни". Понятно в таком случае, почему п неверующий бросается к народу, ищет в нем жизненных сил: просто - но инстинкту самосохранения; бросается и наталкивается на усмешку и молчание, на презрение и снисходительную жалость, на "недоступную черту"; а может быть, на нечто еще более страшное и неожиданное.

          Гоголь и многие русские писатели любили представлять себе Россию как воплощение тишины и сна; но этот сон кончается; тишина сменяется отдаленным и возрастающим гулом, непохожим на смешанный городской гул.

          Тот же Гоголь представлял себе Россию летящей тройкой. "Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ". Но ответа нет, только "чудным звоном заливается колокольчик". [11]

    328 >>

          Тот гул, который возрастает так быстро, что с каждым годом мы слышим его ясней и ясней, и есть "чудный звон" колокольчика тройки. Что, если тройка, вокруг которой "гремит и становится ветром разорванный воздух", - летит прямо на нас? Бросаясь к народу, мы бросаемся прямо под ноги бешеной тройке, на верную гибель.

          Отчего нас посещают все чаще два чувства: самозабвение восторга и самозабвение тоски, отчаянья, безразличия? Скоро иным чувствам не будет места. Не оттого ли, что вокруг уже господствует тьма? Каждый в этой тьме уже не чувствует другого, чувствует только себя одного. Можно уже представить себе, как бывает в страшных снах и кошмарах, что тьма происходит оттого, что над нами повисла косматая грудь коренника и  готовы  опуститься  тяжелые копыта.

          Ноябрь 1908

          *   *   *

          Комментарии

          "НАРОД И ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ"

          Впервые - "Золотое руно", 1909, № 1, под заглавием "Россия и интеллигенция", вторично - "Знамя труда", 1918, 19 февраля. Печатается по второму изданию сборника "Россия и интеллигенция" (П., 1919), с проверкой по рукописи (ИРЛИ). В рукописи зачеркнут первоначальный вариант заглавия: "М. Горький и народ (по поводу "Исповеди" Горького)". Статья предназначалась для журнала "Русская мысль", но его редактор, П. Б. Струве, отказался поместить статью, назвав ее "наивной", а автора - "только что проснувшимся человеком" (см. письмо Блока к матери от 16 ноября 1908 г. - "Письма к родным" I, стр. 232). Статья представляет собой текст доклада, прочитанного 13 ноября 1908 г. в Религиозно-философском обществе, при большом стечении публики. В повестке собрания стоял также доклад Г. А. Баронова "Обожествление народа (но поводу "Исповеди" М. Горького)" и предполагались прения с участием П. Б. Струве, члена Государственной думы В. А. Степанова, священника К. М. Аггеева и др. Основная мысль доклада Баронова сводилась к тому, что М. Горький, будто бы чувствуя недостаточность "реальных" оснований своего социализма, пытался в "Исповеди" утвердить его "мистически". Баронов отмечал внутреннюю несостоятельность, "суррогатность" такой мистики, по в то же время в этой тенденции видел характерный признак эпохи (доклад Г. А. Баронова не напечатан; краткое изложение его - в газетах: "Слово" и "Новое время", 16 ноября; "Россия", 21 ноября 1908 г., а также в статье В. Базарова "Богоискательство и богостроительство" -сб. "Вершины", кн. I, СПб., 1909). Прения по докладам Блока и Баронова были запрещены полицией. Этот инцидент вызвал много откликов в печати ("Биржевые ведомости" (веч. выпуск) и "Петербургский листок", 14 ноября; "Речь" и "Слово", 15 ноября; "Новое время",  16 и 17 ноября). Однако прения по обоим докладам нее же состоялись па следующем, закрытом заседании Религиозно-философского общества 25 ноября. Па этом заседании Блок произнес небольшое вступительное слово (см. стр. 088 наст, тома) - резюмировал доклад Г. Баронова и, ио выражению корреспондента газеты "Слово", "выставил собственные тезисы". Па заседании был прочитан также реферат В. В. Розанова "О народобожии", содержавший резкне нападки на М. Горького. В прениях, касавшихся но преимуществу доклада Г. Баронова, выступили М. А. Рейснер, Д. С. Мережковский, К. М. Аггеев, Вяч. Пианов, Л. Е. Габрилович (Галич) и др. Последние двое доказывали, в частности, что ни парода, ни интеллигенции уже не существует, что есть только отдельные люди, "более или менее думающие, более или менее развитые" (отчеты о прениях: "Речь", 27 ноября; "Слово", 27 ноября). Вслед за тем, 12 декабря 1908 г., но приглашению С. А. Венгерова, Блок повторил доклад " Литературном обществе (под названием "Обожествление народа в литературе", которое было дано Венгеровым). Заседание происходило под председательством В. Г. Короленко. В письме от 4 декабря 1908 г. Блок писал С. А. Венгорову по поводу своего доклада: "На первый план я ставлю вопрос о том, Как интеллигенции найти связь с народом. Не делая никаких выводов, я высказываю только соображения, определяющие постановку вопроса. Таким образом, тема моя, может быть, слишком выходит за пределы литературы, и каждым слоном своим я стремлюсь подчеркнуть свой панический страх перед словесностью в атом именно вопросе". Доклад вызвал оживленные прения, в которых участвовали Г. И. Чулков, Д. С. Мережковский, В. А. Мякотин, А. М. Неведомский, Б. Г. Столинер, В. А. Базаров, М. А. Рейснер, Л. К. Галич и др. (краткое содержание прений - в записной книжке, 22 декабря 1908). Большинство выступавших обвиняло Блока в "нытье", "оригиналь-ничанье", "декадентстве". Нападки на доклад приняли столь резкий характер, что Г. И. Чулков, хотя и не был согласен с его основными положениями, встал на защиту Блока, указав на его поворот от "индивидуальных поисков к универсальному" н на лирический характер доклада, который нельзя мерить "научными мерками". Д. С. Мережковский, в противоположность Блоку считавший, что парод и интеллигенция "тянутся друг к другу" (см. его статью "Интеллигенция и народ" - "Речь", 1908, 10 ноября), в своем выступлении пытался сгладить разногласия с Блоком и представить его своим единомышленником. В заключение выступил В. Г. Короленко, который признал существование разрыва между народом и интеллигенцией, но вместе с тем утверждал, что "народ все дальше уходит от трех китов" - православия, самодержавия, официальной народности. Вопросы, поставленные Блоком, его сомнения и переживания, по мнению Короленко, "стары как мир", ибо "раскололся мир, и трещина прошла по сердцу поэта" (Гейне). Короленко говорил о своей воре в то, что в будущем люди, стоящие по обе стороны грани, должны сойтись. В письме к матери от 14 декабря Блок так комментировал прения по своему докладу: "Оживление было необычайное. Всего милее были мне: речь Короленко, огненная ругань Столпнера, защита Мережковского и очаровательное отношение ко мне стариков из "Русского богатства" (Н. Ф. Аннинского, Г. К. Градовского, Венгерова и пр.)" (т. VIII наст, издания). Конспект заключительного слова Блока см. в записной книжке, 22 декабря 1908. Отчеты о прениях в Литературном обществе 12 декабря 1908 г. - в газетах "Речь" и "Слово" за 14 декабря. Основным оппонентом Блока в печати выступил Г. Чулков - в статье "Memento mori" ("Речь", 1908, 22 декабря). По его мнению, Блок в своем докладе подменил понятие "декадентство" прямо противоположным ему понятием "интеллигенция". Г. Чулков считал, что не может быть речи о разрыве между интеллигенцией и народом, - есть основания говорить лишь о розни народа и декадентов (ср. воспоминания Г. Чулкова "Александр Блок и его время" и книге "Письма Александра Блока", Л., 1925, стр. 112-115). Отклики Блока на возражения Г. Чулкова - в статье "Стихия и культура" (стр. 350 наст, тома и записная книжка, 22 декабря 1908).

    1. Из стих. Ф. И. Тютчева "Эти бедные селенья...".

    2. О смехе В. С. Соловьева Блок говорит также в статье "Рыцарь-монах" (стр. 449 наст, тома), в "Заметках о Владимире Соловьеве" (стр. 685 наст, тома); кроме того, см. письмо к Г. И. Чулкову от 23 июня 1905 г. (т. VIII наст, издания).

    3. Блок имеет в виду отрывки из письма 10. Ф. Самарина к К. С. Аксакову, приведенные 11. Барсуковым в книге "Жизнь и труды М. II. Погодина" (т. 7, СПб., 1893,
    стр. 472).

    4. На стих. Пушкина "Под небом голубым страны своей родной...".

    5. Вопроса о соотношении "толстовского" и "менделеевского" Блок касается также в записной  книжке, 25 и 28 сентября
    1908.

    6. В книге "Л. Толстой и Достоевский" Д.  Мережковский характеризовал  Толстого  как  "тайновидца  плоти", а Достоевского - как "тайновидца духа".

    7. "Нужно проездиться но России" - название "письма" XX книги Гоголя "Выбранные места из переписки с друзьями".

    8. Цитата из той же книги  ("письмо" XX).

    9. Первая фраза из книги Д.  Мережковского "Не мир, но меч" (СПб., 1908).

    10. Из книги Гоголя "Выбранные места из переписки с друзьями" ("письмо" XXXII).

    11. Из поэмы Гоголя "Мертвые души" (т. I, гл. XI).

                                                  
     
    главная :: каталог :: персоналии :: конференции :: от редактора Все в одном - Alan Gold
    Программист - Odd
    Редизайн - Yurezzz

    © 2004