Библиотек. Информация. Философия. Литература. История.

А Б В Г Д Е
Ж З И К Л М
Н О П Р С Т
У Ф Х Ц Ч Ш
Щ Э Ю Я    

Содержание

  •  Аверинцев_С_С
  •  Аврех_А_Я
  •  Андреев_Л_Н
  •  Антонов_В_Ф
  •  Арин_О
  •  Бальмонт_К_Д
  •  Белоцерковский_В_В
  •  Блок_А_А
  •  Боханов_А_Н
  •  Бухарин_Н_И
  •  Валентинов_Н_В
  •  Васильев_Южин_М_И
  •  Виноградов_В_П
  •  Витте_С_Ю
  •  Воронцов_Н_Н
  •  Герцен_А_И
  •  Гиляровский_В_А
  •  Гобозов_И_А
  •  Гобозов_Ф_И
  •  Грязнов_Б_С
  •  Деев-Хомяковский_Г_Д
  •  Дмитриева_О
  •  Достоевский_Ф_М
  •  Дудин_М_А
  •  Ефимов_Б_Е
  •  Завалько_Г_А
  •  Заулошнов_А_Н
  •  Зив_В_С
  •  Какурин_Н_Е
  •  Карсавин_Л_П
  •  Коржавин_Н
  •  Коржихина_Т_П
  •  Кошелев_М_И
  •  Коэн_С
  •  Кулик_Б
  •  Кухтевич_И_В
  •  Левитин_К
  •  Лемешев_Ф_А
  •  Ленин_В_И
  •  Литвин-Седой_З_Я
  •  Лифшиц_М_А
  •  Львов_Д_С
  •  Любищев_А_А
  •  Маевский_И_В
  •  Максимов_В_Е
  •  Маркс_К
  •  Мельников_Р_М
  •  Муравьев_Ю_А
  •  Мэтьюз_М
  •  Неменов_М_И
  •  Озеров_И_Х
  •  Поляков_Ю_М
  •  Пребиш_Р
  •  Раковский_Х_Г
  •  Раскольников_Ф_Ф
  •  Рютин_М_Н
  •  Савинков_Б_В
  •  Сарнов_Б_М
  •  Семанов_С_Н
  •  Семенов_Ю_И
  •  Сенин_А_С
  •  Сказкин_С_Д
  •  Смирнов_И
  •  Смирнов_И_В
  •  Старцев_В_И
  •  Урысон_М_И
  •  Федотов_Г_П
  •  Чаликова_В
  •  Чехов_А_П
  •  Шванебах_П_Х
  •  Шульгин_В_В
  •  Энгельс_Ф
  •  Яковлев_А_Г
  •  Яхот_И
  •  
    текущий раздел  ::  Каталог /  А /  Андреев_Л_Н /  Иван Иванович / 
    Каталог
                              
                              
    Леонид АНДРЕЕВ

    ИВАН ИВАНОВИЧ

    Рассказ

    I

    На Иване Ивановиче было новое пальто - совершенно новое, великолепного сукна, серого, с нежным серебристым оттенком. Ему не советовали брать такой цвет- марок и вообще не практичен, но он был молодой человек и желал быть красивым. И он был красив, и на душе было радостно и гордо; и если нельзя было вообразить себя генералом или гвардейским офицером, то во всяком случае ясно чувствовалось, что он лучший изо всех околоточных надзирателей, какие есть в Москве и, быть может, даже в других городах. Сзади, в двух шагах за Иваном Ивановичем, шли трое городовых в черных шинелях, башлыках и с ружьями. Ружей они не умели держать, они; им мешали и только нагоняли страх; и лица были у них мрачные, недовольные, а шаги они делали короткие, точно сберегали пространство и старались сохранить запас его позади себя. Они боялись дружинников. Но Иван Иванович не боялся и шел молодцевато, с легким вывертом. В городе уже стреляли, но в ихнем участке было тихо, и только в двух-трех местах достраивали запоздалые баррикады. И на нем было новое пальто.

    Из-за угла показалась чья-то голова и скрылась; и вдруг сразу высыпала черная кучка народу, и из середины ее кто-то выстрелил прямо в Ивана Ивановича, - как будто вся черная кучка сказала ему: ах! Городовые убежали, Иван Иванович тоже повернулся, чтобы бежать, но сзади крикнули:

    - Стой! Застрелим!

    Ноги от страху онемели, затряслись, и он остановился. От всего себя он чувствовал одну только спину, неподвижную, серую, широкую, как глухой забор, мимо которого не пролетит ни одна пуля. И повернуть ее он не мог, так спиною и встретил дружинников, которые сзади несколькими парами рук схватили его за плечи, за руки и даже за шиворот. Повернули.

    - Как фамилия? - спросил один. В руке у него был револьвер-браунинг.

    - Товарищи! - сказал Иван Иванович.
    - Ну-ну! - грозно окрикнул кто-то.

    - Граждане, - поправился Иван Иванович. Некоторые засмеялись, но тот суровый, что окрикнул, так же сурово и с отрицанием сказал:

    - Дай ему по харе, чтобы не брехал. Дурак!

    Иван Иванович закрыл глаза, но его не ударили, а снова спросили о фамилии.

    - Авдеев, - солгал он.

    Дружинники переглянулись: такого, с такой фамилией не знали, - ничем не был замечателен. Обыскали его, но ничего не нашли в новеньких, чистых карманах, - ни бумаг, ни писем; только в одном нашли гребешочек и зеркальце и без сожаления бросили их в снег. Иван Иванович приободрился и сам помогал вывертывать карманы, а вначале не мог.

    -  А револьвер-то? - сказал кто-то, - Забыли?
    -  Давай револьвер. Живее!

    Околоточный торопливо начал отстегивать кобуру, исподлобья дружелюбно оглядел дружинников и улыбнулся.

    - Сделайте одолжение. Но только разве это оружие? Вот у вас револьверы настоящие, а у нас что, казенные, в двух шагах собаку не застрелишь. Честное слово! Извольте. Да шашку-то, шашку не забудьте, или как она называется - селедку.

    Но шашка была свеже отпущена, остра, и на шутку Ивана Ивановича никто не отозвался. Один из дружинников, молодой, краснощекий, сияющий, схватил шашку и перепоясал ее через плечо.

    -  Вот так!
    -  Оставь, Василий!  Зачем на глаза лезть!
    -  Ну вот! Пригодится.

    Иван Иванович тоже покачал головой и скромно спросил:

    - Можно идти теперь?

    -  Что?! - удивился тот, суровый. И удивление его было так тяжело, зловеще и страшно, что снова смертельный ужас охватил околоточного, и снег перед его глазами точно почернел, а вокруг черных фигур появились какие-то странные, светлые ореолы. И все закачалось.

    - Неужели? - нелепо сказал он, и рот его чему-то смеялся, а побелевшие глаза вылезали из-подо лба и дико таращились.

    -  Не стоит, - сказал первый, тот, что допрашивал Ивана Ивановича. Но суровый настаивал.

    -  А по-моему - стоит. Всех их стоит. А если вам уж так его жалко, так давайте я. Ну-ка, ты, пойдем, поговорим!

    - Не стоит! - поддержали другие. - Ну его! Оставьте его, Петров.

    Петров сердито пожал плечами, посмотрел прямо в вытаращенные глаза околоточного и отошел в сторону.

    -  Делайте как хотите, - равнодушно сказал он.

    -  Господи! - сказал Иван Иванович, провожая его глазами, и перекрестился. Посмотрел на всех и еще раз перекрестился. - Ну и человек. Вот так человек!

    Дружинники собрались в кружок и стали советоваться, как поступить с околоточным. Это был первый их пленный, и они не знали, что с ним делать. И молодой, сияющий, с шашкой через плечо, засмеялся, хлопнул Ивана Ивановича по плечу и предложил:

    -  Пусть-ка идет строить баррикаду. Народу у нас мало, а он парень здоровый. Верно? - И он подмигнул Ивану Ивановичу.

    -  Как же это? - удивился тот. - В моем положении, и вдруг...

    -  Вы, быть может, предпочитаете поговорить с товарищем? - вежливо осведомился первый дружинник, указывая на Петрова.

    -  Нет уж, бог с ним! - отмахнулся рукою околоточный; дружинник засмеялся, и только Петров нахмурился еще больше и отвернулся. - Я ведь собственно ничего не имею. Помочь так помочь, с большим удовольствием. Вот только  костюм у меня неподходящий...

    -  Мы вас не уговариваем...

    - Да нет же, господи, я с большим удовольствием. Пальто вот действительно жалко, вы сами понимаете, - а я что же!

    Он говорил развязно и с большим достоинством, но страх не покидал его и маленькой мышкой бегал по телу, а минутами воздух точно застревал в груди и земля уходила из-под ног. Хотелось скорее к баррикаде, казалось, что когда он возьмется за работу, никто уже не посмеет его тронуть. Дорогою - нужно было пройти с четверть версты - он старался быть дальше от Петрова и ближе к молодому, сияющему, и даже вступил с последним в беседу.

    - Вот, говорят, полицейский, такой-сякой, крючок и прочее. А только как же без полиции, сами рассудите. Когда господь бог изгнал из рая Адама и Еву, кого он у дверей поставил?... Вот оно откуда еще началось!

    - Товарищ, вы слышите? - смеясь, окликнул молодой Петрова.

    Петров остановился и, не глядя на товарища, сказал околоточному:

    - Ты свое остроумие оставь. Они тебя помиловали, а я тебя не миловал. Услышу твой голос, видишь, - он показал браунинг, - так в голову и всажу. Гадина!
    Иван Иванович обиженно замолчал и всю дорогу шел молча, скучный и подавленный. Оглядываться он боялся, и на себя поглядеть как следует боялся, и было страшно и за себя и за пальто, которое он разорвет или испачкает. Так и шел, стараясь только не ускорять и не замедлять шага против остальных, а они шли неровно, то быстро, то тихо, как нарочно. Один раз молодой, сияющий потихоньку от Петрова подмигнул ему, но Иван Иванович угрюмо отвернулся: ему было очень нехорошо. А молодой нагнал Петрова и тихо сказал ему:

    - Напрасно вы так, товарищ. Он, ей-богу, ничего. Конечно, невежественный, темный, когда-нибудь и он поймет... Все поймут.

    Петров хмуро повернул костлявую голову с темными запавшими глазами - и встретил задумчивые, тихо сиявшие глаза. Они сияли тихо, до самой глубины своей, и глядели широко, с радостью и удивлением. И было мучительно глядеть в их светлую глубину, и хотелось разбудить его и крикнуть.

    - Все поймут, товарищ, поверьте, - повторил молодой, и Петров кротко согласился:

    - Может быть, - и шутливо крикнул околоточному:- Ну что, крючок, очухался?

    - Оставьте, пожалуйста, ваши насмешки, - обиженно ответил Иван Иванович и, испугавшись своей дерзости, добавил, - сами же велели молчать, а теперь... Это, что ль, баррикада-то! Ну, и нагородили!..

    II

    В действительности народу было много, работа шла веселая и живая, и Иван Иванович долго не мог никуда приткнуться. Пробовал и тащить, и подпихивать, и вязать проволокой, но все у него выходило не так и его прогоняли. Просто он не понимал назначения баррикады, - она казалась ему странной и нелепой игрушкой, сооружаемой какими-то баловниками для непонятного баловства, и что нужно сделать для того, чтобы она стала лучше, он не догадывался. И вид, имел бестолковый, растерянный и даже печальный, так как очень беспокоился к тому же за пальто. Одну полу он уже успел испачкать, и по серебристому сукну проходила скверная, темная полоса. Подумал - и пошел жаловаться к Петрову.

    -  Не знаешь? - презрительно сказал тот. - Видишь вон столб телеграфный?  Ступай и пили.
    -  Да у меня и пилы нет.
    - Поищи.
    И опять его гоняли от одного к другому, но, наконец, нашел пилу и даже подручного для работы, какого-то старого рабочего.

    - А ты бы шинель-то снял, - посоветовал рабочий. - Пальто хорошее, жалко,  как испортится, да и работать легче.

    - Боюсь, украдут, - сказал околоточный.

    - Ну, вот! - удивился старик. - Кому оно   нужно. Тут, брат, граждане, а не воры...

    - Рассказывай! - не поверил Иван Иванович, но пальто снял, сложил, комочком изнанкой наверх и осторожно положил на подоконник, так, чтобы оставалось на виду,

    Работа пошла легко, и все вокруг как-то посветлело, стало проще и понятнее. Пригляделся околоточный и к народу, и народ был все простой, такой, с каким он привык и умел обращаться: рабочие, какие-то мужики полугоспода, приказчики из лавок. Были и женщины.

    - Смотри-ка, - сказал Иван Иванович, - и бабы тут. Тоже работают.

    - А отчего же им не работать. Всяк должен свою лепту. - Выдрать бы их за эту лепту, вот что,

    -  Ну, и гадюка же ты! - удивился рабочий. - Тебе-то они чем помешали? А еще скажешь, позову ребят, они тебя научат, в лучшем виде все поймешь.

    -  Граждане, а деретесь, - упавшим голосом возразил околоточный.

    - Мы-то граждане, а ты-то сволочь. Вас да не бить, кого же тогда бить?

    И опять стало скучно и беспокойно. Невдалеке стоял Петров и искоса наблюдал, и все кругом было враждебное, злое, обидное в своей веселости. Еще вчера он был лучше их всех и каждому мог дать по морде, а сегодня они считают себя лучше, а сами грязные, оборванные, подлецы. Шагах в пятидесяти, у лавки, стоял лавочник, толстый, седой, и заметив его, Иван Иванович осклабился и закивал ему головой: первый, наконец, хороший человек. Околоточный часто забегал к нему в магазин поговорить по телефону, знал его и понимал, что и ему теперь противно смотреть на это безобразие. И действительно, лавочник строго и внимательно глядел на выраставшую баррикаду, потом неодобрительно закачал головой и скрылся в дверях.

    -  Ага! - сказал околоточный.
    -  Ты что?
    - Ничего, так. Рано вы в граждане записались.
    -  Ты опять?

    Лавочник вышел. Впереди себя он катил огромную пустую бочку, подкатил ее к баррикаде и поставил. Поглядел и разбил бочку, так что острыми ребрами своими она расползлась в стороны, как своеобразный букет. И среди других голосов и смеха послышался и его густой и самодовольный смех.

    - Попробуй-ка, перескочи!

    Пытался Иван Иванович для доклада приставу запомнить работавших, но, кроме седого лавочника да одного дворника, который со двора таскал один какие-то огромные бревна, никого признать не мог. Да и Петров, заметив его внимательные, изучающие взгляды, погрозил ему пальцем, и Иван Иванович скромно опустил глаза. "Привязался", - подумал он, а рабочему насмешливо, но тихо фыркнул:

    - Даже и смотреть нельзя, скажите, пожалуйста, какие цацы!

    -  Глаз-то у тебя нехороший, - серьезно заметил старик. - Напрасно они тебя взяли. Самое бы хорошее: повесить тебя на баррикаде заместо красного знамени. И дешево и сердито!

    -  Что же тут хорошего!

    Рабочий, видимо, шутил, но Иван Иванович не мог разобрать, где кончается шутка и начинается серьезное, и сердце у него порывами начинало сильно трепыхаться и начиналась изжога, как будто он много съел дурного, прогоркшего масла. Но проходил час и другой, и никто его не трогал, хотя многие грозились, а один мальчишка снежком залепил ему в голову. Мальчишку обругали, а Иван Иванович совсем успокоился и за себя и за пальто и уже начал понемногу распоряжаться и повышать голос:

    - Куда кладешь?! За тот конец бери! За тот, говорю. О господи, вот же народ бестолковый!

    Теперь он понимал, что такое баррикада.

    - Упри его концом сюда, так, - чтобы остряком оно вперед.  Так, верно!
    И уже развязно подходил к Петрову:

    - Господин Петров! Извольте приказать, чтобы ваши товарищи помогли мне снять вывеску. Мы ее посередке поставим.

    Петров, не оборачиваясь, коротко отвечал:

    -  Убирайся вон.

    -  Как же это так? - пожимает околоточный плечами, но на время затихает и сжимается, поглядывая как-то исподнизу, как побитая собака. А потом снова овладевал положением и постепенно повышал голос, сразу, впрочем, переходя на шепот, когда встречался взглядами с Петровым. Необходимо было показать, что он хоть и без пальто, но лучше других, чище и благороднее.

    - А вы бы, сударыня, лучше не за свое дело не брались, - сказал он женщине в платке, которая привезла на салазках вязанку дров и сбросила в баррикаду. - Лучше бы вашему мужу щи готовили, а не политикой занимались.

    Он сказал тихо, спокойно, а женщина вдруг закричала, так что отовсюду посыпал народ.

    - Что?! Это ты мне говоришь? Мне? Мужа моего слопал, а теперь мне говоришь!
    И со всего размаха ударила его по щеке. Он схватил ее за платок и сорвал, но тут сразу десяток рук вцепились в него и приковали его к месту. И опять от ужаса онемели ноги.

    - Я не виноват! Она... Я не виноват, честное, благородное слово! Я ей сказал...
    Женщина плакала, сидя на салазках, и дружинники смотрели угрюмо. Петров глядел долго и внимательно и не выдержал - плюнул.

    - Гуманность! - сказал он презрительно.

    - Господин Петров! Господин Петров! - звал его околоточный. - Я ей сказал...

    - Молчать!

    И опять жизнь Ивана Ивановича, как ему казалось, повисла на волоске. Но женщина повязала платок, улыбнулась сквозь слезы и сказала:

    - Ну его к богу.

    Пришел молодой, сияющий. Он куда-то уходил и только сейчас вернулся, радостный и возбужденный.

    - Надо его на нашу квартиру. Я был там, говорят, - всех доставляйте сюда.  Хорошо!

    - Что хорошо? - спросил Петров.

    - Так. Все хорошо. Погода хорошая.

    Когда Василий и двое других дружинников повели Ивана Ивановича, он вдруг остановился и громко закричал:

    - А пальто? Я не могу без пальто. Мне холодно. Я простудиться могу.

    Вернулись и взяли пальто. Оно так и лежало комочком, как положил его Иван Иванович. Шли молча и торопливо, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь; на Ивана Ивановича и его новое пальто не обращали никакого внимания. Теперь, когда было столько случаев расстрелять его и его не расстреляли, он проникся уверенностью,   что впереди
    ему ничего серьезного не грозит, и смотрел на своих спутников с презрением.

    - Послушайте, вы, - сказал он молодому, - как вы шашку нацепили? Разве так носят?

    - А что? - спросил тот.

    -  А то. По ногам бьет, вот что. Подтянуть надо.

    - Сойдет и так, - засмеялся молодой. ~ Сие не есть важно.
    - "Сие, - подумал Иван Иванович. - Вот еще дурак: сие", - и с отвращением сплюнул.

    - Куда вы меня ведете-то? - грубо спросил он. Один из дружинников сердито взглянул на него и оборвал:

    - Молчать!

    И опять словно тяжелая крышка захлопнулась над головой околоточного. Стало душно и нехорошо, и хотелось не то плакать, не то ругаться, не то просить о чем-то. Совсем недалеко, где-то за белыми крышами, посыпались частые выстрелы.
    Дружинники остановились и беспокойно оглянулись.

    - Надо свернуть, - сказал один.

    - Ничего, пройдем, - ответил молодой.

    - Лучше свернуть, - поддержал другой и вынул револьвер.- А у вас есть револьвер, товарищ?

    - Нет, - беззаботно ответил Василий.   Оказалось, что у всех троих был только один револьвер, и Иван Иванович злорадно улыбнулся. "Так, так", - подумал он.

    Свернули в коротенький, безлюдный переулок, густо покрытый давно не сгребаемым снегом. Но не успели сделать и нескольких шагов, как из-за поворота вылетел беспорядочной лавиной отряд драгун, человек двадцать пять или тридцать. Прошла только минута или полминуты, и все изменилось: дружинник, у которого был револьвер, одной струей выпустил все заряды и убежал за угол; еще раньше убежал его товарищ. А Василий зацепился за шашку, попавшую ему между ногами, упал, и верхом на нем сидел околоточный, бил его кулаком по затылку и не кричал, а шипел что-то, какое-то бесконечное свистящее ругательство.

    Иван Иванович торжествовал. От бурного ликования, от ненависти, от злобы он как будто терял мгновениями сознание и захлебывался словами. Он то смеялся, то начинал обиженно плакать, то визгливо вскрикивал что-то непонятное и все порывался ударить Василия, которого держали за руки драгуны. Постепенно из криков, ругательств и плача выделились визгливые слова:

    - Этот самый! Этот самый!

    Он бесконечно повторял: "этот самый!", - вкладывая в эти слова весь свой страх, и ненависть, и обиду... Толстый офицер неподвижно сидел в седле и тусклыми глазами смотрел попеременно то на околоточного, то на пленника.

    - Так как же? - сказал он, задыхаясь. - Расскажи, как там было.  Покороче!

    Иван Иванович рассказал, но не так, как было, а по-своему, и главным виновником нападения выставил Василия. И все время тыкал в него пальцем и кричал:

    - Этот самый!

    Василий молчал, был страшно бледен, и губы его дрожали. Снизу лицо его озарял чистый, еще не загрязненный снег, сверху падал на него отсвет холодного, белого зимнего неба, и не было уже молодости в этом лице, а только смерть и томление смерти. Сразу все кончилось. Сразу обрывалась жизнь, которая еще сегодня цвела так пышно, так радостно, так полно. Все и навсегда кончалось: глаза не увидят, и уши не услышат, и мертвое сердце не почувствует.  Все кончилось.

    - Так как же? - сказал офицер. - Надо его расстрелять. Он вас расстрелять хотел, а мы его расстреляем. Вот и будет хорошо.
    Солдаты уже прицелились, когда офицер широко раскрыл глаза и закричал:

    - Стой! Вы куда же это его поставили, а? Солдаты не понимали.
    - К окнам поставили, идиоты! Стекла побьете. К стенке поставить. Ну, так. Валяй. Нет, погоди. Ты, слушай, отвернись!  Не понимаешь?  Спиной стань.

    Он тихо ответил:

    - Не хочу.
    -  Что? Что ты там бормочешь? Он так же тихо повторил:
    -  Не хочу.

    Иван Иванович громко засмеялся. Толстый офицер перевел на него тусклые и странно-добродушные глаза и сказал:

    - Чего вы смеетесь? Это его дело. Не хочет так не хочет. Ну, валяйте.
    Когда все кончилось, офицер приказал одному солдату отдать свою лошадь Ивану Ивановичу, а самому сесть позади товарища. Уже тронулись и перешли на рысь, когда офицер внезапно закричал:

    - Стой!
    Остановились. Офицер тяжело повернулся к околоточному и озабоченно спросил:
    - А шашку-то вы взяли?
    - Вот она! - весело ответил Иван Иванович.
    - Ну то-то,  Трогай!

    Теперь Иван Иванович чувствовал себя еще лучше, чем утром. В том же новом пальто он ехал на лошади, рядом с настоящим офицером, и хоть сильно подпрыгивал, но держался крепко. Жаль только, что публики не было: улица была пуста, и где-то за белыми крышами бухали пушки.

    1908 г.


                              
     
    главная :: каталог :: персоналии :: конференции :: от редактора Все в одном - Alan Gold
    Программист - Odd
    Редизайн - Yurezzz

    © 2004