Библиотек. Информация. Философия. Литература. История.

А Б В Г Д Е
Ж З И К Л М
Н О П Р С Т
У Ф Х Ц Ч Ш
Щ Э Ю Я    

Содержание

  •  Аверинцев_С_С
  •  Аврех_А_Я
  •  Андреев_Л_Н
  •  Антонов_В_Ф
  •  Арин_О
  •  Бальмонт_К_Д
  •  Белоцерковский_В_В
  •  Блок_А_А
  •  Боханов_А_Н
  •  Бухарин_Н_И
  •  Валентинов_Н_В
  •  Васильев_Южин_М_И
  •  Виноградов_В_П
  •  Витте_С_Ю
  •  Воронцов_Н_Н
  •  Герцен_А_И
  •  Гиляровский_В_А
  •  Гобозов_И_А
  •  Гобозов_Ф_И
  •  Грязнов_Б_С
  •  Деев-Хомяковский_Г_Д
  •  Дмитриева_О
  •  Достоевский_Ф_М
  •  Дудин_М_А
  •  Ефимов_Б_Е
  •  Завалько_Г_А
  •  Заулошнов_А_Н
  •  Зив_В_С
  •  Какурин_Н_Е
  •  Карсавин_Л_П
  •  Коржавин_Н
  •  Коржихина_Т_П
  •  Кошелев_М_И
  •  Коэн_С
  •  Кулик_Б
  •  Кухтевич_И_В
  •  Левитин_К
  •  Лемешев_Ф_А
  •  Ленин_В_И
  •  Литвин-Седой_З_Я
  •  Лифшиц_М_А
  •  Львов_Д_С
  •  Любищев_А_А
  •  Маевский_И_В
  •  Максимов_В_Е
  •  Маркс_К
  •  Мельников_Р_М
  •  Муравьев_Ю_А
  •  Мэтьюз_М
  •  Неменов_М_И
  •  Озеров_И_Х
  •  Поляков_Ю_М
  •  Пребиш_Р
  •  Раковский_Х_Г
  •  Раскольников_Ф_Ф
  •  Рютин_М_Н
  •  Савинков_Б_В
  •  Сарнов_Б_М
  •  Семанов_С_Н
  •  Семенов_Ю_И
  •  Сенин_А_С
  •  Сказкин_С_Д
  •  Смирнов_И
  •  Смирнов_И_В
  •  Старцев_В_И
  •  Урысон_М_И
  •  Федотов_Г_П
  •  Чаликова_В
  •  Чехов_А_П
  •  Шванебах_П_Х
  •  Шульгин_В_В
  •  Энгельс_Ф
  •  Яковлев_А_Г
  •  Яхот_И
  •  
    текущий раздел  ::  Каталог /  А /  Боханов_А_Н /  Савва Морозов / 
    Каталог
                                
                                
          А. Н. Боханов
          
          САВВА МОРОЗОВ
          
          Вопросы истории, 1989, № 4, с. 69-84.
          
          Боханов Александр Николаевич — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института истории СССР АН СССР)

            Крупный, инициативный капиталист, выдающийся филантроп, пользовавшийся уважением в передовых кругах русского общества и — «одинокая душа», изгой в своей собственной среде, он весь был соткан из противоречий. А. М. Горький, поддерживавший дружеские отношения с С. Т. Морозовым, назвал его «социальным парадоксом» [1]. Имя его встречается в мемуарах и исследованиях, однако существует лишь одна его биография — документальная повесть советского писателя — его внука [2].
            
            Семья Морозовых владела фабриками по производству хлопчатобумажных тканей. Основателем нескольких морозовских династий был С. В. Морозов — «Савва Первый» (1770—1862 гг.). В книге «Развитие капитализма в России» В. И. Ленин назвал его типичным фабрикантом из числа «крупных и крупнейших», которые первоначально «были мелкими из мелких промышленников и прошли через все ступени от «народного производства» до «капитализма» [3].
            
            «Савва сын Васильев» родился крепостным. Уже в конце XVIII в. этот предприимчивый крестьянин открыл первую мастерскую в селе Зуеве, Богородского уезда (Владимирская губ.), выпускавшую шелковые кружева и ленты. Работал сам на единственном станке и сам же пешком ходил в Москву (около 100 верст) продавать товар [4]. Позднее стал производить суконные и хлопчатобумажные изделия. Последствия войны 1812 г. и разорения Москвы способствовали расширению Морозовского дела, так как повсеместно ощущался «громадный спрос на льняные и бумажные изделия: требования на миткаль и ситец были просто изумительны, фабрики росли день и ночь и капиталы фабрик росли» [5]. Увеличивались и доходы. В 1820 г. С. В. Морозов за огромные по тем временам деньги (17 тыс. руб.) получил «вольную» от дворян Рюминых и был зачислен в купцы первой гильдии [6]. В 1842 г. Морозовы получили потомственное почетное гражданство [7]. В то время родоначальник клана уже владел домом в Москве, в Николоямском переулке (у Рогожской заставы), стоимостью в 12 тыс. рублей серебром [8].
            
              Как и многие другие семьи текстильных фабрикантов, Морозовы были старообрядцы, т. е. раскольники, не признавшие церковных реформ XVII в. и находившиеся в оппозиции к православной церкви, тесно сросшейся с государственной системой самодержавия. В таких семьях по традиции критически относились к существовавшим порядкам. Пятеро сыновей С. В. Морозова — Елисей, Захар, Абрам, Иван и Тимофей — стали крупными предпринимателями и родоначалышками отдельных ветвей морозовского рода: «елисеевичей» (или «викуловичей»), «захаровичей» и т. д. Во второй половине XIX в. предприятия Морозовых в Московской, Владимирской и Тверской губерниях сгруппировались в четыре самостоятельные фирмы: Товарищество Никольской мануфактуры «Саввы Морозова оын и К°», Товарищество мануфактур «Викула Морозов с сыновьями», Компания Богородска-Глуховской мануфактуры и Товарищество Тверской мануфактуры. В 1890 г. на морозовских фабриках 39 тыс. рабочих производили изделий на 35 млн. рублей. В начале XX в. совокупный капитал этих предприятий приближался к 140 млн. руб., на них работало около 60 тыс. рабочих [9].
            
            Крупнейшей и «коренной» морозовской фирмой была Никольская мануфактура в Покровском уезде (Владимирская губ.), ныне — Хлопчато-бумажный комбинат им. К. И. Николаевой в г. Орехово-Зуеве (Московская обл.). Делами здесь до середины 40-х годов XIX в. заправлял сам «Савва Первый», а затем его младший сын Тимофей (1823—1889 гг.), при котором фабрика была целиком переоснащена оборудованием, ввезенным из Англии. Порядки в селе напоминали удельное княжество. «Ни Кольское состоит исключительно из построек, принадлежащих фабрикантам Морозовым,..— писали «Владимирские губернские ведомости» 18 ноября 1888 г.— Минимальная цифра народонаселения в местечке простирается до 15 000 человек и состоит из людей, пришлых сюда ради куска насущного хлеба».
            
            Мануфактур-советник Тимофей Саввич и полицию в селе содержал за свой счет. В предпринимательской среде он пользовался авторитетом, о чем говорит избрание его сначала гласным Московской городской думы, а в 1868 г. и председателем Московского биржевого комитета; Тимофей Морозов входил в кружок крупных предпринимателей, регулярно собиравшихся, чтобы обсудить текущие проблемы экономической жизни; считалось, что он пользуется расположением всесильного министра финансов М. X. Рейтерна [10].
            
            Хотя Т. С. Морозов не получил систематического образования (учился дома), он был грамотный человек и прекрасно понимал значение образования, часто жертвовал различные, иногда довольно крупные, суммы на Московский университет и другие учебные заведения. Его взносы были столь существенными, что в начале 1889 г. попечитель Московского учебного округа возбудил вопрос о присвоении фабриканту чина действительного статского советника. Однако кандидат, отошедший к этому времени от дел, от такого пожалования уклонился, довольно своеобразно ответив на запрос полиции об уже имеющихся у него наградах: «За отсутствием свободного времени и неимением под руками необходимых бумаг я не могу дать точные сведения о том, какие, когда и за что получены мною знаки отличия. Если буду располагать свободным временем после праздника Пасхи и отыщу необходимые бумаги, то не замедлю дать вышеозначенные сведения» [11]. Нельзя сказать, что Морозов принципиально противился получению наград — орден Анны, пожалованный ему «за особые труды по Всероссийской промышленно-художественной выставке в Москве в 1882 г.», он принял.
            
            Именно на Никольской мануфактуре произошла известная «Морозовская стачка» (январь 1885 г., около 8 тыс. бастующих) — первое в России организованное и сплоченное выступление пролетариата. Судебный процесс над «зачинщиками» вылился, по сути дела, в суд над порядками, установленными хозяином. Его сын Савва позднее признал, что «настоящим-то подсудимым оказался отец. Вызвали его давать показания. Зала полнешенька народу. В бинокли на него смотрят, как в цирке... Кричат: «Изверг!», «Кровосос!». Растерялся родитель. Пошел на свидетельское место, засуетился, запнулся на гладком паркете — и затылком об пол. И, как нарочно, перед самой скамьей подсудимых! Такой в зале поднялся шум, что председателю пришлось прервать заседание» [12]. После всех переживаний капиталист тяжело заболел и все дела на фабрике передал родственникам. Умер он в октябре 1889 года, отказав по завещанию несколько сотен тысяч рублей на благотворительные цели, в том числе 100 тыс. руб. для призрения душевнобольных в Москве.
            
            Никольская мануфактура с 1873 г. действовала как паевое предприятие (основной капитал 5 млн. руб.), но вплоть до ее национализации в 1918 г. оставалась в руках морозовской семьи. Высшим органом предприятия считалось собрание пайщиков, где решения принимались большинством голосов, при этом хозяин, а затем его жена — Мария Федоровна, владея более чем 90% паев [13], сохраняли полный контроль над ходом дел. По сумме годового производства уже в середине 80-х годов XIX в. фирма занимала третье место в России; в 1892 г. на Никольской мануфактуре числилось более 17 тыс. рабочих [14]. Используя новейшее оборудование, высококачественный привозной американский хлопок, эффективные иностранные красители, хозяевам удалось добиться того, что продукция Никольской мануфактуры отвечала самым высоким стандартам. Это была одна из самых прибыльных российских компаний, получавшая миллионы рублей дохода [15]. Среди заинтересованных в делах Никольской мануфактуры капиталистов было еще несколько крупных предпринимателей: барон А. Л. Кноп, К. Т. Солдатенков, один из руководителей Московского купеческого банка Г. А. Крестовников (зять Т. С. Морозова).
            
            По мнению экспертов Министерства финансов, в начале XX в. процветание товарищества «облегчалось в немаловажной степени семейным характером последнего, состоящего из ограниченного круга лиц, связанных между собой общностью не только экономических, но и родственных интересов; между тем... с течением времени, по естественному ходу событий, паи товарищества должны распределяться среди большого числа участников, которые, по мере удаления от основателей и первых руководителей предприятий, будут терять непосредственную связь с ним» [16]. Действительно, в дальнейшем состав владельцев изменялся, среди пайщиков появлялись лица, не связанные с Т. С. Морозовым первыми степенями родства, однако этот процесс не привел к потере Морозовыми контроля над фирмой, как это произошло, например, с основанной 3. С. Морозовым Богородско-Глуховской мануфактурой, откуда его наследников вытеснили в XX в. другие дельцы.
            
            В 1848 г. Тимофей Саввич женился на Марии Федоровне Симоновой (1830—1911 гг.), дочери богатого московского купца, фабриканта Ф. И. Симонова, происходившего из казанских татар, принявших православие (отсюда и «отпечаток Азии» на облике представителей этой ветви морозовского рода). У Тимофея Саввича было четыре дочери и четверо сыновей; Савва, родившийся 3 февраля 1862 г., и стал наиболее известным представителем клана Морозовых [17]. Морозовы жили в своем особняке в Болыном Трехсвятительском переулке (ныне Большой Вузовский, 1; в июле 1918 г. в этом здании находился штаб левоэсеровского мятежа), перекупленном у известного откупщика В. А. Кокорева. Здесь прошли детские и юношеские годы Саввы. Двухэтажный дом с мезонином, окруженный обширным садом с беседками и цветниками, насчитывал 20 комнат; были здесь своя молельная и зимняя оранжерея.
            
            Рядом, через переулок, размещалось трехэтажное здание правления Никольской мануфактуры. Очевидец так описывал этот «оплот» крупного капитала: «Церковная тишина в комнатах, по которым я проходил, давала понять о том, что здесь знают, что такое дисциплина. Никто не курил. Паркетный пол блестел, как лакированный. Широкие зеркальные окна закрыты снизу зелеными занавесками, чтобы служащие не глазели на улицу. За дубовым барьером — шведские столы, как в заграничных банках. Странно только, что за такими столами сидело много людей с допетровскими бородами, одетых в поддевки и кафтаны. Тут я вспомнил, что фирма Морозовых старообрядческая» [18]. Хозяева мануфактуры твердо придерживались семейной традиции.
            
            У старообрядцев детей воспитывали по древнему уставу благочиния — в строгости, беспрекословном послушании, в духе религиозного аскетизма. Однако и новое неумолимо вторгалось в жизнь. В морозовской семье уже были гувернантки и гувернеры, детей обучали светским манерам, музыке, иностранным языкам. Вместе с тем применялись веками испытанные «формы воспитания» и, как вспоминал Савва, «за плохие успехи в английском языке драли» [19]. В 14 лет старшего сына определяют в 4-ю гимназию, которая находилась в известном москвичам «доме-комоде» у Покровских ворот — бывшем дворце графов Апраксиных (в настоящее время — ул. Чернышевского, 22). Имена Саввы и его младшего брата Сергея Морозовых значатся среди выпускников 1881 года [20]. Одновременно с ними некоторое время здесь учился К. С. Станиславский, который курса тут не кончил, но оставил описание строгих порядков в этой гимназии. Однако еще в гимназии, вспоминал Савва, «я научился курить и не веровать в бога» [21]. Из такого признания следует, что у этого потомственного купца неприятие семейных и корпоративных традиций проявилось довольно рано.
            
            По соседству с «дворцом Апраксиных» существовало одно из старейших и крупнейших учебных учреждений, созданное на средства «именитого московского купечества» в начале XIX в.,— Практическая академия коммерческих наук (Покровский бульвар, 11), выпускники которой проходили курс среднего учебного заведения, и этих знаний было вполне достаточно для ведения «семейного дела». Многие годы Тимофей Морозов входил в число действительных членов Общества любителей коммерческих знаний при Практической академии, однако сына своего туда не определил. Учитывая его склонности к естественным наукам, было решено дать ему университетское образование. В 1881 г. Савва поступил на естественное отделение физико-математического факультета Московского университета. В студенческие годы его интересы не ограничиваются естественными науками; увлеченно изучал он политэкономию и философию, посещал лекции В.О. Ключевского. В 1885 г. Савва был выпущен из университета со званием «действительного студента», которое присваивалось тем, кто кончил курс, сдал все экзамены, но не защитил диплома, не собираясь делать служебную карьеру; в таком случае имели значение сами знания, а не формальные данные.
            
            После окончания университета Савва уехал в Англию. Он изучает химию в Кембридже, собирается защищать диссертацию. Одновременно знакомится с организацией текстильного дела на английских фабриках. Но необходимость возглавить семейное дело заставила его вернуться в Россию. Трудно определить точное время возвращения, но уже в марте 1887 г. он фигурирует в числе тех, кто представил ценные бумаги собранию пайщиков. С. Т. Морозов становится руководителем Никольской мануфактуры — правда, лишь номинально: большинство паев, а следовательно, и голосов на собраниях совладельцев принадлежало отцу и матери; после смерти Т. С. Морозова главным и основным пайщиком товарищества осталась его вдова. Таким образом, в своей деятельности Савва Тимофеевич всецело зависел от воли матери, которая оставалась и формально директором-распорядителем, то есть совмещала должности председателя правления и директора. Ее старший сын, по сути дела. стал совладельцем-управляющим, но не полноправным хозяином. Максимальное количество паев, принадлежавших Савве Тимофеевичу, не превышало 985 (его мать представила собранию пайщиков в марте 1890 г.— 3165, в марте 1904 г.— 3580 дивидендных бумаг фирмы).
            
            В 80-е годы XIX в. в жизни Саввы Тимофеевича произошло и другое событие, оставившее глубокий след. Он влюбился в жену своего двоюродного племянника С. В. Морозова — Зинаиду (Зиновию) Григорьевну (1867—1947 гг.). Ходили слухи, что Сергей Викулович взял ее из ткачих на одной из морозовских фабрик [22]. Документов об этом нет. Более надежным выглядит свидетельство ее внука, прекрасно осведомленного в вопросах семейной генеалогии, а он убежден, что бабка происходила из купеческого рода Зиминых: ее отец, богородский купец второй гильдии Г. Е. Зимин, был родом из Зуева, а с середины 70-х годов XIX в. вел мануфактурную торговлю в Москве, в Зеркальном ряду [23].
            
            В России развод не одобрялся ни светской, ни церковной властью. Бракоразводный процесс был скандалом, как и женитьба на разведенной. Отец невесты якобы даже заявил, что ему было бы легче видеть дочь в гробу, «чем такой позор терпеть» [24]. Почти вся родня жениха тоже была настроена против новой родственницы. Не сразу родители смирились с браком старшего сына. От этого брака у Саввы Тимофеевича было четверо детей: Тимофей (1888 г.), Мария (1890 г.), Елена (дату рождения установить не удалось), Савва (1903 г.) [25].
            
            В обществе циркулировали слухи о баснословных доходах «Саввы Второго», однако размеры их никогда не документировались. Со слов самого Саввы Горький писал, что его годовой доход «не достигал ста тысяч» [26]. Поступления С. Т. Морозова состояли из директорского жалованья (10—12 тыс. руб.), наградных (отчисления из чистой прибыли) и дивиденда (процент дохода с каждого пая). За 10 лет, с 1895 по 1904 г., он получил 112 тыс. руб. в качестве директорского содержания, примерно 1 млн. руб. наградных и не менее 1,3 млн. руб. дивиденда, всего около 2,5 млн. рублей [27]. Учитывая, что ему принадлежала еще и городская недвижимость, сдававшаяся в аренду, и земельные владения вне черты города (имения), что он занимал должности в других фирмах (много лет был директором высокодоходного Трехгорього пивоваренного товарищества в Москве), не будет преувеличением определить его личные доходы в тот период в среднем в размере 250 тыс. руб. в год. В условиях тогдашней России это было очень много.
            
            Горький считал его человеком «исключительным по уму, социальной прозорливости и резко революционному настроению» [28]; он и послужил писателю прообразом ряда персонажей (например, Егора Булычева). Наблюдая жизнь купца-миллионера, Горький писал: «Личные его потребности были весьма скромны, можно даже сказать, что по отношению к себе он был скуп, дома ходил в стоптанных туфлях, на улице я его видел в заплатанных ботинках» [29]. Он был лишен амбиций, которые заставляли многих предпринимателей вкладывать большие средства в произведения искусства и козырять перед другими своими собраниями. К числу коллекционеров он не принадлежал и, хотя приобретал значительные живописные работы (в их числе «Голова старушки» Н. А. Касаткина и «Венеция» И. И. Левитана), сколько-нибудь заметной коллекции не составил [30]. Его непритязательность в быту отмечалась многими. За этим, насколько можно судить, стояла не жадность русского Гобсека; его увлекали другие цели и интересы. Большие материальные возможности не сделали его счастливым человеком. «Легко в России богатеть, а жить трудно»,— с горечью заметил он однажды [31].
            
          Однако Зинаида Григорьевна придерживалась противоположных взглядов, и Савва часто потворствовал ей. Умная, но чрезвычайно претенциозная женщина старалась удовлетворить свое честолюбие путем, наиболее понятным купеческому миру: немыслимые туалеты, модные и самые дорогие курорты, собственный выезд, ложа в театре... Не будет ошибкой предположить, что и построенное в центре Москвы необыкновенное морозовское «палаццо» отразило ее устремления.
          
            По возвращении из Англии Морозов приобрел довольно скромный дом на Большой Никитской (ул. Герцена), однако такой уклад жизни вряд ли мог устроить его супругу. В начале 90-х годов XIX в. он покупает на тихой аристократической Спиридоновке (ул. Ал. Толстого) барский особняк с садом. Купчая была оформлена на имя жены (ранее усадьба принадлежала Н. Т. Аксакову, брату писателя С. Т. Аксакова). В 1893 г. ветхий дом был сломан и на его месте началось строительство. Это была первая крупная самостоятельная работа молодого архитектора Ф.О. Шехтеля, только начинавшего входить в моду. Постройка была завершена в 1896 году. Особняк необычного стиля (сочетание готических и мавританских архитектурных элементов, спаянных воедино пластикой модерна) сразу же стал одной из московских достопримечательностей. Таких вычурных, бросающих вызов «родовых замков» купечество себе еще не позволяло.
            
            Открытие этого московского «чуда» было обставлено помпезно. «На этот вечер собралось все именитое купечество,— вспоминал князь С. А. Щербатов.— Хозяйка, Зинаида Григорьевна Морозова,.. женщина большого ума, ловкая, с вкрадчивым выражением черных умных глаз на некрасивом, но значительном лице, вся увешанная дивными жемчугами, принимала гостей с поистине королевским величием. Тут я увидел и услышал впервые Шаляпина и Врубеля, исполнившего в готическом холле отличную скульптуру из темного дуба и большое витро, изображавшее Фауста с Маргаритой в саду» [32]. Горькому тот же дом напоминал «скучный и огромный мавзолей, зачем-то построенный не на кладбище, а в улице. Дверь отворял большой усатый человек в костюме черкеса, с кинжалом у пояса; он казался совершенно лишним или случайным среди тяжелой московской роскоши и обширного вестибюля» [33].
            
            О6 архитектурных достоинствах морозовского особняка, конечно, можно судить по-разному. Бесспорно другое. Хозяйка дома всячески старалась превратить его в светский салон: здесь устраивались вечера, балы, приемы. Зинаида Григорьевна стремилась к тому, чтобы в ее доме непременно присутствовала «аристократическая элита». В 1902 г. О.Л. Книппер писала А. П. Чехову, что на одном из таких балов ей представляли графа Шереметева, графа Олсуфьева, графа Орлова-Давыдова (по ее словам, «все скучные и неинтересные»). Чехов в ответ заметил: «Зачем, зачем Морозов Савва пускает к себе аристократов? Ведь они наедятся, а потом, выйдя от него, хохочут над ним» [34].
            
            Игра в светскость продолжалась довольно долго и требовала не только усилий, но и больших расходов. Приобретается обширное имение Покровское-Рубцово (около Нового Иерусалима), строится дача во Владимирской губернии. Люди, мало знакомые с хозяином, не понимали такой «пляски миллионов». Профессор И. В. Цветаев писал в 1899 г. архитектору Р. И. Клейну: «Пусть будет Саввам Морозовым стыдно: пропивают и проедают чудовищные деньги, а на цель просветительскую жаль и пятиалтынного. Оделись в бархат, настроили палат, засели в них — а внутри грубы, как носороги» [35]. Вряд ли эти слова вполне справедливы, хотя обида его понятна: Морозов ни копейки не дал на создаваемый по инициативе и при деятельном участии Цветаева Музей изящных искусств имени императора Александра III (ныне Музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина). Однако дело тут было не в жадности и не в непонимании значения искусства, а скорее в том, что новый музей и по его названию, и по причине «высочайшего покровительства» воспринимался многими как памятник романовской династии, а таких начинаний С. Т. Морозов никогда не поддерживал. Истинные цели, задачи и назначение музея стали для всех очевидны позднее.
            
            Чем дальше, тем больше Морозову претили светские устремления жены. Начавшееся взаимное охлаждение со временем переходит в отчуждение. «Мадам Морозова» сверкала в обществе, на благотворительных базарах, в театрах, на вернисажах; принимала у себя родовую знать, светскую молодежь, офицеров. У нее «запросто» бывала сестра царицы, жена московского генерал-губернатора великая княгиня Елизавета Федоровна. Красочное описание личных апартаментов хозяйки дома оставил Горький, которого поразило «устрашающее количество севрского фарфора: фарфором украшена широкая кровать, из фарфора рамы зеркал, фарфоровые вазы и фигурки на туалетном столе и по стенам, на кронштейнах. Это немножко напоминало магазин посуды». Иначе выглядела обстановка комнат, занимаемых хозяином: «В кабинете Саввы — все скромно и просто, только на книжном шкафе стояла бронзовая голова Ивана Грозного, работы Антокольского. За кабинетом — спальня; обе комнаты своей неуютностью вызывали впечатление жилища холостя-ка» [36]. Нельзя не упомянуть и о том, что особым вниманием хозяйки пользовался все чаще бывавший в доме блестящий офицер Генерального штаба А. А. Рейнбот, быстро сделавший карьеру во время борьбы с революцией: в 1905 г. он исполнял обязанности казанского губернатора, в 1906—1907 гг. стал московским градоначальником (возглавлял полицию в «первопрестольной»). После смерти С. Т. Морозова, в августе 1907 г., он обвенчался с его вдовой, и 3. Г. Морозова стала женой свитского генерала и потомственной дворянкой, «госпожой Рейнбот» [37].
            
            Как представитель одной из крупнейших отечественных фирм С. Т. Морозов пользовался влиянием в предпринимательских кругах, ряд лет возглавлял Ярмарочный комитет на крупнейшем российском «торжище» — в Нижнем Новгороде. Именно его в 1896 г. выдвинуло купечество для приветствия и поднесения хлеба-соли на Всероссийской промышленной выставке государю-императору. Получал он и знаки «монаршей милости»: ему было присвоено звание мануфактур-советника, он состоял членом «высочайше утверждаемого» Московского отделения Совета торговли и мануфактур. Брался Морозов и за новые дела: основал, например, крупное химическое акционерное общество «С. Т. Морозов, Крель и Оттман», зарегистрированное в Германии, но владевшее предприятием в России и специализировавшееся на производстве красителей («Я ведь специалист по краскам»,— говорил он [38]).
    В начале XX в. Морозов приобрел известность и в среде лидеров либерального движения, а в его особняке происходили полулегальные заседания земцев-конституционалистов [39]. Однако особых симпатий к этим деятелям он, насколько известно, не питал. Его интересовали другие люди. «Не знаю,— писал Горький,— были ли у Морозова друзья из людей его круга,— я его встречал только в компании студентов, серьезно занимающихся наукой или вопросами революционного движения. Но раза два, три, наблюдая его среди купечества, я видел, что он относится к людям неприязненно, иронически, говорит с ними командующим тоном, а они, видимо, тоже не очень любили его и как будто немножко побаивались. Но слушали — внимательно» [40]. Друзей в этом кругу у Морозова действительно не было, а купечество он презрительно называл «волчьей стаей» [41].
            
            Конечно, Морозов не был революционером, т. е. человеком, ставящим себе целью радикальное изменение жизни общества, ведущим борьбу против существовавшей системы. Однако он ощущал потребность в изменении общественных порядков и помогал революционному движению деньгами: при его поддержке издавалась ленинская «Искра», на его средства были учреждены первые легальные большевистские газеты «Новая жизнь» в Петербурге и «Борьба» в Москве. Председатель Совета министров С. Ю. Витте однажды с негодованием заметил, что такие, как Морозов, «питали революцию своими миллионами» [42]. Конечно, царский сановник сгустил краски, но эта финансовая поддержка революции, во всяком случае, исчислялась десятками тысяч рублей. «Материальная помощь, оказываемая Морозовым революционному движению, была существенна и своевременна»,—констатирует современный исследователь [43].
            
            Задолго до революции Морозов почувствовал ее приближение. «Вы считаете революцию неизбежной?» — спросил у него Горький. «Конечно,— последовал ответ.— Только этим путем и достижима европеизация России, пробуждение ее сил. Необходимо всей стране перешагнуть из будничных драм к трагедии. Это нас сделает другими людьми». Он отдавал себе отчет в том, что революция могла смести ему подобных, но не был равнодушен к судьбе страны. Большевикам Морозов помогал вполне осознанно и деньгами и даже личным участием: нелегально провозил типографские шрифты, прятал от полиции Н. Э. Баумана, доставлял запрещенную литературу на свою фабрику. Читал с интересом работы Ленина и, высоко оценивая перспективы большевизма, полагал, что это течение в русском освободительном движении сыграет «огромную роль» [44].
            
            Кем же он был? Человеком, потерявшим свои социальные ориентиры — или увидевшим то, что другим было не дано увидеть? Очевидно, и то и другое. Вступая в безысходный разлад с окружением, он пытался найти себе моральную опору в иной среде, но тоже без успеха. По словам Горького, «он упорно искал людей, которые стремились так или иначе осмыслить жизнь, но, встречаясь и беседуя с ними, Савва не находил слов, чтобы понятно рассказать себя, и люди уходили от него, унося впечатление темной спутанности». Пожалуй, только Горький, которого Морозов любил (познакомились они в конце 1900 г.), отвечал ему взаимной симпатией и называл своим близким другом [45]. Отношения же с А. П. Чеховым не сложились. Писатель много раз встречался с ним, бывал в гостях в Покровском [46], в доме на Спиридоновке, ездил с ним летом 1902 г. в пермское имение Морозовых Всеволодово-Вильву, где Савва построил школу имени Чехова. Однако душевной близости между ними не возникло, наоборот, однажды писатель язвительно заметил: «Дай им волю, они купят всю интеллигенцию поштучно» [47].
            
            С восторженным преклонением относился Морозов к актрисе М. Ф. Андреевой, с которой он был близко знаком последние годы своей жизни. Деликатнейший Станиславский в феврале 1902 г. писал ей: «Отношение Саввы Тимофеевича к Вам — исключительное. Это те отношения, ради которых ломают жизнь, приносят себя в жертву, и Вы это знаете и относитесь к ним бережно, почтительно» [48]. Через много лет сама Андреева свидетельствовала: «Мы любили друг друга крепко, хорошей любовью долголетних друзей, и я горжусь такими отношениями с одним из благороднейших людей, встретившихся мне в жизни, считаю незаслуженным с моей стороны счастьем» [49].
            
            В разговоре с Горьким Морозов однажды сказал, что есть люди, «очень заинтересованные в том, чтоб я ушел или издох» [50]. Такая резкая оценка не была лишена оснований. Чем больше он отрывался от своего круга, чем дальше отходил от обычных купеческих «чудачеств», чем сильнее связывал себя с людьми и делами, враждебными существовавшим порядкам, тем ощутимее было недоброжелательное отношение к нему и со стороны властей, и со стороны родственников.
            
            С родней он сколько-нибудь тесных отношений не поддерживал. Клан «тимофеевичей» имел к началу XX в. весьма разнообразные родственные связи, некоторые из родственников Саввы были довольно заметными фигурами и в деловой среде, и вне ее. Сестра Юлия была замужем за председатёлем Московского биржевого комитета, членом Государственного совета Г. А. Крестовниковым. В 1910 г. Крестовниковы получили потомственное дворянство [51]. Сестра Анна вышла замуж за историка Г. Ф. Карпова, читавшего курсы лекций в Харьковском и Московском университетах, друга В. О. Ключевского. После смерти Карпова (1891 г.) в Московском университете была учреждена на морозовские деньги премия его имени, присуждавшаяся за лучшие исторические работы; его вдова была избрана почетным членом Общества истории и древностей российских [52]. Эта ветвь морозовского рода тоже получила дворянство. Их старший сын А. Г. Карпов стал крупным дельцом, «сподвижником» П. П. Рябушинского, входил в совет Московского банка, был директором Товарищества Окуловских писчебумажных фабрик и, естественно, пайщиком Морозовской мануфактуры. Его брат, Ф. Г. Карпов, занимал директорский пост в Никольской мануфактуре.
            
            Брат Саввы Сергей Тимофеевич, окончивший юридический факультет Московского университета, «кандидат прав», активного участия в деловой жизни не принимал, больше интересовался музыкой и изобразительным искусством. Он оказывал, например, поддержку И. И. Левитану, мастерская которого одно время находилась в морозовском доме, давал деньги на журнал «Мир искусства». Много времени проводил за границей и в своем имении Успенское под Звенигородом, где у него жил и работал Левитан, гостил Чехов. Старший брат назвал его ипохондриком, а Чехов — «скучнейшим из джентльменов» [53]. Однако этот «ипохондрик», женатый на сестре министра А. В. Кривошеина [54], основал в Москве музей кустарных промыслов, выстроил для него специальное здание в Леонтьевском переулке (ул. Станиславского) и передал городу Москве (здание сохранилось, часть его занимает сейчас Музей народного искусства). В сентябре 1905 г. Сергей Тимофеевич был избран (а по сути дела, назначен матерью) директором-распорядителем Никольской мануфактуры.
            
            К началу XX в. признанной главой морозовского рода была Мария Федоровна Морозова, которая умерла в 1911 г. в возрасте 80 лет, скопив 30 млн. рублей [55]. Чрезвычайно набожная, она была окружена многочисленными приживалками, не пользовалась электрическим освещением, не читала газет и журналов, не интересовалась литературой, театром, музыкой, даже не решалась «из боязни простуды мыться горячей водой с мылом, предпочитая всевозможные одеколоны» [56]. Ей, представителю «темного царства», конечно, были чужды и окружение старшего сына и его духовный мир. Однако довольно долго она мирилась с этим: во-первых, Савву практически некем было заменить (его деловые качества были вне конкуренции), во-вторых, отстранить его от управления нельзя было без нежелательной публичной огласки. Учитывая косвенные свидетельства, можно заключить, что не раз она, должно быть, пыталась наставить своего сына на путь истинный. Общение с «неблагонадежными» и вообще интерес Саввы к политическим и социальным вопросам были особенно неприятны набожной старухе. В конце концов между ними произошел полный разрыв.
            
            9 января 1905 г. Морозов вместе с Горьким был очевидцем «кровавого воскресенья» в Петербурге и не мог оставаться безучастным. Он посетил председателя Комитета министров, который так описал этот визит: «Я его принял, и он мне начал говорить самые крайние речи о необходимости покончить с самодержавием, об установке парламентарной системы со всеобщими прямыми и проч. выборами, о том, что так жить нельзя далее, и т. д.» [57]. Эти речи, разумеется, не слишком взволновали Витте.
            
            Вернувшись в Москву, Морозов на несколько дней уединился в своем особняке, составляя программу неотложных социальных и политических реформ. Этот документ заслуживает того, чтобы на нем остановиться подробнее. «В числе событий, переживаемых Россией за последнее время,— говорится в нем,— наибольшее внимание общества привлекли к себе возникшие в январе повсеместные забастовки рабочих, сопровождающиеся серьезными народными волнениями... Обращаясь к исследованию причин последних забастовок, мы наталкиваемся на то в высшей степени характерное явление, что рабочие, приостановив работу под предлогом различных недовольств экономического свойства, объединяются затем в группы вне пределов фабрик и предъявляют целый ряд других, но уже политических требований». Продолжая анализ, Морозов пишет: «Действительно — отсутствие в стране прочного закона, опека бюрократии, распространенная на все области русской жизни, выработка законов в мертвых канцеляриях, далеких от всего того, что происходит в жизни,.. невежество народа, усиленно охраняемого теми препятствиями, коими обставлено открытие школ, библиотек, читален, словом всего, что могло бы поднять культурное развитие народа, худшее положение, в котором находится народ сравнительно с другими перед судом и властью,— все это задерживает развитие хозяйственной жизни в стране и порождает в народе глухой протест против того, что его гнетет и давит» [58].
            
            Далее выдвигались конкретные предложения: свобода слова, печати и союзов; отмена карательных мер за забастовки; всеобщее равноправие; неприкосновенность личности и жилища; обязательное школьное обучение; привлечение к разработке любых законопроектов представителей всех классов; общественный контроль за бюджетом [59]. По сути дела, речь шла о введении в России конституционной формы правления. Отдавая себе отчет в том, что выдвижение подобной программы могло бы иметь вес лишь как коллективная акция, Морозов обратился к другим капиталистам, но поддержки не получил: записку приняли (да и то с оговорками) лишь некоторые оппозиционно настроенные деятели в либерально-буржуазной среде [60]. Документ был обсужден и на заседании правления Никольской мануфактуры: в протоколе зафиксировано, что директора от подписи отказались, предоставив Морозову право, «если он найдет нужным, подписать записку за его личную ответственность» [61].
            
            В феврале 1905 г. забастовочная волна докатилась и до Никольской мануфактуры. За 20 лет после «Морозовской стачки» 1885 г., когда к управлению пришел С. Т. Морозов, положение рабочих изменилось: были отменены штрафы, повышены расценки, построены новые спальни для рабочих, учреждены стипендии для учащихся и т. д. Однако коренного улучшения условий труда и быта произойти не могло, потому что любые нововведения, финансовые расходы надо было утверждать на правлении, где требовалось большинство голосов. У многих рабочих Савва Морозов, в отличие от своего отца и матери, пользовался доверием. Забастовав, рабочие потребовали 8-часового рабочего дня и повышения зарплаты, но он им отказал, так как не мог принимать подобные решения: реальным хозяином предприятия была М. Ф. Морозова, а она категорически воспротивилась желанию сына пойти навстречу рабочим. Савва потребовал, чтобы мать полностью передала распоряжение делами на фабриках в его руки, но в ответ на это в начале марта сам был отстранен от управления. При этом мать пригрозила ему учреждением опеки [62].
            
            Положение усугублялось личным одиночеством, отсутствием взаимопонимания с женой. Морозов начинает избегать людей, много времени проводит в полном уединении, не желая никого видеть. Изоляции способствовала и Зинаида Григорьевна, бдительно следившая за тем, чтобы к нему никто не приходил, и изымавшая поступавшую на его имя корреспонденцию. Пополз слух о сумасшествии. Такая версия всем «заинтересованным лицам», включая родственников, была удобна, позволяла объяснить неожиданный отход его от общественной деятельности. Сохранилось коротенькое деловое письмо Морозова, датируемое 26 марта, то есть периодом полного уединения, и адресованное в Петербург инженеру А. Н. Тихонову, работавшему у него: «Я решил прекратить разведки (речь идет о геологических изысканиях на Урале.— А. Б.) ввиду соображений, которые сообщу Вам впоследствии. Когда будете проезжать Москву, заезжайте ко мне. Мне хотелось бы пристроить Вас куда-нибудь на место» [63]. Нет нужды доказывать, что письмо написано вполне здравомыслящим человеком, ощущающим нравственную ответственность за судьбу тел, кто был с ним связан.
            
            По настоянию жены и матери был созван консилиум (известный невропатолог Г. И. Россолимо и врачи Ф. А. Гриневский и Н. Н. Селивановский), констатировавший 15 апреля 1905 г., что у мануфактур-советника Морозова наблюдалось «тяжелое общее нервное расстройство, выражавшееся то в чрезмерном возбуждении, беспокойстве, бессоннице, то в подавленном состоянии, приступах тоски и прочее». Рекомендовалось направить его для лечения за границ [64]. Через несколько дней, в сопровождении жены и Селивановского Савва Тимофеевич выехал сначала в Берлин, а затем на юг Франции, в Канн. Здесь, на берегу Средиземного моря, в номере «Ройяль-отеля», 13(26) мая 1905 г. он застрелился.
            
            Многие обстоятельства этого шага до сих пор не ясны. Власти утверждали, что виновниками его гибели были революционеры, которых поддерживал Морозов и которые якобы начали его шантажировать. Такую версию изложил в донесении в Департамент полиции московский градоначальник. Подобное объяснение получило распространение и попало в мемуары Витте. По его словам, «чтобы не делать скандала, полицейская власть предложила ему выехать за границу. Там он окончательно попал в сети революционеров и кончил самоубийством» [65]. Внук Саввы Тимофеевича, основательно изучивший многие перипетии судьбы деда, задает в своей книге вполне уместный вопрос: зачем вообще революционерам надо было угрожать Морозову? В подтверждение официальной версии никогда не было приведено никаких доказательств.
            
            Истинные причины трагического решения еще сравнительно молодого человека, отца четверых детей, были иными, лежали значительно глубже, и их верно уловили хорошо знавшие Морозова люди. «Когда я прочитал телеграмму о его смерти,— писал Горький,— и пережил час острой боли, я невольно подумал, что из угла, в который условия затискали этого человека, был только один выход — в смерть. Он был недостаточно силен для того, чтобы уйти в дело революции, но он шел путем, опасным для людей его семьи и круга» [66]. В. И. Немирович-Данченко заметил: «Купец не смеет увлекаться. Он должен быть верен своей стихии выдержки и расчета. Измена неминуемо поведет к трагическому конфликту» [67].
            
            Смерть примирила родственников с Саввой. Согласно христианским канонам, самоубийцу нельзя хоронить по церковным обрядам. Морозовский клан объединился и, используя и связи и деньги, начал добиваться разрешения на похороны. Властям были представлены путаные и довольно разноречивые свидетельства врачей о том, что смерть была результатом «внезапно наступившего аффекта» (следовательно, нельзя ее рассматривать как обычное самоубийство), но в то же время покойного нельзя считать и душевнобольным (признание его таковым было нежелательным для престижа семьи). Личный врач Гриневский дал следующее заключение: «Главной и вероятней всего единственной причиной нервного расстройства было переутомление, вызванное как общественными, так и специально фабричными делами и связанным с ними рабочим вопросом. К началу марта, после продолжительных забастовок рабочих на фабрике, наступил резкий упадок физических и нравственных сил». «Знал я Морозова,— продолжает врач,— более двадцати лет и состоял последние десять лет его личным врачом; я могу засвидетельствовать, что предотвратить этот печальный исход не было никакой возможности. С одной стороны, он не был психически болен какой-либо определенной психической болезнью, которая давала бы право ограничивать его право и самостоятельность; с другой — при врожденной непреклонности и упорстве в достижении ранее намеченной цели — он не поддавался никаким убеждениям и доводам. Признавая свои поступки в рабочем вопросе во многом ошибочными и ошибки эти непоправимыми — он видел один выход в самоубийстве» [68].
            
            Получив морозовские деньги, Гриневский писал то, что требовалось. Причиной оказалось «ошибочное» отношение к рабочим... 28 мая исполняющий обязанности московского генерал-губернатора секретно донес в Петербург: «Усматривая, из свидетельств врачей Селивановского и Гриневского, что мануфактур-советник Савва Тимофеевич Морозов лишил себя жизни в припадке психического расстройства, предложил градоначальнику сделать распоряжение о выдаче удостоверения о неимении препятствий к преданию тела Морозова земле по христианскому обряду» [69]. На Рогожском кладбище 29 мая были организованы пышные похороны, а затем — поминальный обед на 900 персон.
            
            Незадолго до смерти Морозов застраховал свою жизнь на 100 тыс. рублей. Страховой полис «на предъявителя» вручил своему другу, актрисе и революционерке Андреевой, которая передала значительную часть средств в фонд большевистской партии [70]. Этот факт говорит о том, что его уход из жизни был продуманным шагом. Сохранилась предсмертная записка, пересланная из Франции по каналам Министерства иностранных дел московскому губернатору. На клочке простой бумаги всего несколько слов: «В моей смерти прошу никого не винить» [71].
            
            Савва Морозов оставил духовное завещание, утвержденное к исполнению Московским окружным судом 21 июля 1905 года [72]. Этот документ обнаружить не удалось, но есть основания считать, что основную часть наследства получила вдова. К ней перешли и недвижимость и ценные бумаги, однако основную часть дивидендных бумаг Никольской мануфактуры она продала, и к  1914 г. в распоряжении 3.  Г.  Рейнбот остается лишь 120 паев фирмы [73].
            
            Прожив недолгую жизнь, Морозов оставил по себе память как щедрый филантроп. Он помогал и отдельным лицам, и различным учреждениям, организациям. Пожертвования иногда были весьма значительными: несколько десятков тысяч рублей — на строительство родильного приюта при Староекатериненской больнице (ныне Московский областной научно-исследовательский клинический институт им. М. Ф. Владимирова), 10 тыс. рублей — «на дело призрения душевнобольных в Москве» [74].
            
            Заслуги Морозова перед потомками измеряются не только этим. Велики они и в области национальной культуры. Он оказал неоценимую поддержку Московскому художественному театру в самый тяжелый период его становления и развития. Много добрых слов о щедром меценате содержится в воспоминаниях Станиславского, который счел своим долгом почтить память Морозова на торжественном заседании, посвященном 30-летию МХАТ, в октябре 1928 г., в присутствии членов Советского правительства [75]. Нет нужды подробно говорить об этом крупном начинании в культурной и духовной жизни России — история театра широко известна. Обратимся лишь к тем эпизодам его становления, которые неразрывно связаны с именем Морозова.
            
            Для создания нового театра, цели и задачи которого значительно отличались от существовавших в то время, требовались крупные средства, которых у инициаторов не было. Начался поиск меценатов. Городская дума на просьбу о субсидии не откликнулась. Немирович-Данченко, который вел административно-финансовую часть нового театра, решил обратиться за помощью к предпринимателям, состоявшим директорами-попечителями Филармонического общества. В их числе были крупные капиталисты: директор Егорьевской бумагопрядильной фабрики, Норской мануфактуры и Северного страхового общества Д. Р. Востряков, владелец фабрики металлических пуговиц и фирмы по изготовлению музыкальных инструментов К. А. Гутхейль, московский миллионер-виноторговец К. К. Ушков и другие. Сравнительно небольшие денежные взносы позволяли этим дельцам на концертах «занимать места в первых рядах» и «перед всей Москвой щеголять своим меценатством» [76]. Ушков обещал четыре тысячи, остальные — и того меньше; требовалась более солидная поддержка, ведь театр мыслился как «общедоступный», с очень умеренными ценами на билеты. Лишь в конце 1897 г. или начале 1898 г., когда Станиславский и Немирович-Данченко обратились к Морозову, он сразу же внес 10 тыс. руб., поставив лишь одно, но примечательное условие: театр не должен иметь никакого «высочайшего покровительства» [77].
            
            Театр он любил страстно, постоянно посещал спектакли в Москве, Петербурге и Нижнем-Новгороде, куда летом, на время ярмарки, съезжались театральные труппы со всей России. Сохранились свидетельства, что Савва Тимофеевич оказывал и раньше поддержку театральным начинаниям. Еще в начале 90-х годов XIX в. он предоставил средства Московскому частному театру (недолговечная антреприза В. В. Чарского). Актер В. П. Далматов вспоминал, что в тот раз, передавая деньги, Морозов настоятельно просил сохранить это в тайне: «Понимаете, коммерция руководствуется собственным катехизисом. И потому я буду просить Вас и Ваших товарищей ничего обо мне не говорить» [78].
            
            В марте 1898 г. возникает «Товарищество для учреждения в Москве Общедоступного театра», в состав которого вошли Савва Тимофеевич и Сергей Тимофеевич Морозовы. После первых спектаклей, из которых лишь «Царь Федор Иоаннович» имел сдержанный успех, выяснилось, что денег катастрофически не хватает, дефицит составил 46 тыс. рублей. На помощь опять пришел С. Т. Морозов, преданный и бескорыстный друг театра. В сентябре 1899 г. О. Л. Книппер сообщила Чехову: «Савва Морозов повадился к нам в театр, ходит на все репетиции, сидит до ночи, волнуется страшно... Я думаю, что он скоро будет дебютировать, только не знаю в чем» [79].
            
            В феврале 1900 г. Станиславский писал Немировичу-Данченко: «Не сомневаюсь в том, что такого помощника и деятеля баловница судьба посылает раз в жизни... такого именно человека я жду с самого начала моей театральной деятельности (как ждал и Вас)». И подчеркивал далее, что в порядочность Морозова, в отличие от других меценатов, «слепо верит» [80]. Для ликвидации дефицита и финансового оздоровления театра Савва Тимофеевич предложил «долг погасить и паевой взнос дублировать», что и было сделано [81]. В первый год существования Художественного театра Морозов потратил на него около 60 тыс. руб.; постепенно его пожертвования стали для театра важнейшим источником средств. Однако в то время он старался сохранить коллективную форму финансирования, убеждал других предпринимателей вносить деньги, хотя их сравнительно небольшие взносы существенной роли не играли.
            
            Увлечение театром говорит о высоких культурных запросах Морозова. Осенью 1900 г. Горький писал Чехову: «Когда я вижу Морозова за кулисами театра, в пыли и трепете за успех пьесы — я ему готов простить все его фабрики,— в чем он впрочем не нуждается, — я его люблю, ибо он бескорыстно любит искусство, что я почти осязаю в его мужицкой, купеческой, стяжательной душе». Имея в виду Художественный театр, Морозов сознавал, что «этот театр сыграет решающую роль в развитии сценического искусства» [82]. Постепенно Художественный театр завоевал признание, встал на собственные ноги, и тогда Морозов разрабатывает план создания паевого товарищества, с участием ведущих актеров, руководителей театра и некоторых других близких театру лиц; большинству привлеченных, включая и Станиславского, он открывал кредит. Его взнос составил в итоге около 15 тыс. рублей [83].
            
            Большое значение инициатор организации товарищества придавал привлечению Чехова, которому 28 января 1902 г. послал письмо и проект устава. Он писал: «Переговорив с Владимиром Ивановичем и Ольгой Леонардовной, я решил обратиться к Вам, не войдете ли Вы [в] состав товарищества, которое будет держать театр» [84]. Предложение было принято, и писатель решил внести 10 тыс. рублей. Как свидетельствует Книппер, узнав об этом, «Савва так и прыгал от восторга» [85]. Показательно, что в число пайщиков он не ввел ни одного «любителя искусств» из предпринимателей [86]. Основные принципы деятельности Художественного театра, сформулированные С. Т. Морозовым, зафиксированы в уставе товарищества. Театр должен обязательно сохранить характер общедоступного и цены на билеты более низкие, чем в большинстве других драматических театров; «репертуар театра должен придерживаться пьес, имеющих общественный интерес» [87]. Не погоня за коммерческим доходом любой ценой, а именно общественная значимость спектаклей ставилась во главу угла.
            
            Товарищество создавалось на три года, в течение которых Морозов брал на себя все финансовые заботы, освобождая руководителей труппы от изматывающих хлопот, позволяя им сосредоточиться на творческом процессе. Летом 1902 г., обращаясь к труппе, Немирович-Данченко констатировал: «Самая трудная сторона дела — материальная — устроена как только можно хорошо заботами человека, искренне привязавшегося к нашему делу» [88]. Однако с такими усилиями достигнутый театром успех и та роль, которую играл здесь Морозов, не находили понимания в литературно-театральных кругах. «Король фельетонистов», известный и как театральный критик, редактор газеты «Русское слово» В. М. Дорошевич напечатал статью «Искусство на содержании» в осуждение и театра, и «ситцевого фабриканта» [89].
            
            Между тем Савва Морозов затеял перестройку здания. Шехтель согласился бесплатно подготовить проект и руководить строительными работами [90]. Реконструкция началась в апреле 1902 года. 25 октября в новом здании с залом на 1300 мест состоялся первый спектакль. Морозов наблюдал за стройкой, лично вникал во все детали, часто даже ночевал в маленькой комнатке рядом с конторой, хотя его «палаццо» находилось совсем недалеко. Характерную сценку описал Горький: «Стоя на сцене с рулеткой в руках, в сюртуке, выпачканном известью, Морозов, пиная ногой какую-то раму, досадно говорил столярам: Разве это работа?» [91]. Он и сам «пилил, забивал, красил», даже разработал особую технику световых сценических эффектов.
            
            За границей были заказаны многие новейшие технические приспособления для сцены и усовершенствованное электрическое оборудование. Строительство обошлось С. Т. Морозову в 300 тыс. рублей [92], общие же его расходы на Художественный театр в 1898—1903 гг. приближались к полмиллиону. Весной 1904 г. он сложил с себя звание председателя правления товарищества и отошел от прямого участия в делах Художественного театра, но свой паевой взнос оставил. С признательностью Станиславский писал в 1910 г., что Морозов не только поддержал театр материально, но и «встал в ряды его деятелей, не боясь самой трудной, неблагодарной и черной работы» [93].
            
            Савва Тимофеевич Морозов принадлежит к числу необычных, удивительных людей, достойных памяти народа. Его деятельность протекала в бурное время: рушились старые авторитеты, архаичные представления, взгляды; новое неумолимо врывалось в повседневную жизнь. Родившийся и выросший в консервативной купеческой среде, он во многом преодолел религиозные и корпоративные предрассудки, смог понять или почувствовать насущные задачи общественного развития. Многими своими поступками, жизненными идеалами он высоко поднялся над породившей его средой.
            
          ПРИМЕЧАНИЯ


          1. См. Серебров А. (А. Н. Тихонов). Время и люди. Воспоминания. 1898— 1905 гг. М. 1960, с. 207.
          
          2. Морозов С. Дед умер молодым. М. 1984.
          
          3. Л е н и н В. И. Полн. собр. соч. Т. 3, с. 542.
          
          4. Подвиг революционный, подвиг трудовой. История Ореховского хлопчатобумажного комбината им. К. И. Николаевой. М. 1986, с. 11.
          
          5. Вестник Владимирского губернского земства, 1890, № 19, с. 20.
          
          6. Лаверычев В. Я.,  Соловьева А. М. Боевой почин российского пролетариата. М. 1985, с. 13-14.
          
          7. Центральный   государственный исторический   архив  (ЦГИА)   СССР, ф   1343 оп. 39, д. 3193, лл. 2-3.
          
          8. Нистрем К. Московский адрес-календарь для   жителей   Москвы.   М.   1842 с. 138.
          
          9. Акционерно-паевые предприятия России. М. 1914, с. 43, 259, 428.
          
          10. Из истории буржуазии в России. Томск. 1982, с. 45; Найденов Н. А. Воспоминания о виденном, слышанном и испытанном. Ч. 2. М. 1905, с. 119.
          
          11. Центральный государственный Исторический архив (ЦГИА) г. Москвы, ф. 16, оп. 188, д. 181, лл. 6, 7.
          
          12. Серебров А. (А. Н. Тихонов). Ук. соч., с. 179.
          
          13. ЦГИА г. Москвы, ф. 342, оп. 1, д. 87, л. 1.
          
          14. Орлов П. А. Указатель фабрик и заводов Европейской России и Царства Польского. СПб. 1887, с. 8; Товарищество Никольской мануфактуры «Саввы Морозова сын и К°» ко всемирной выставке в Чикаго 1893 года. М. 1893, с. 6, 8, 14.
          
          15. Указатель действующих в империи акционерных предприятий. СПб 1903, с. 1343.
          16. ЦГИА г. Москвы, ф. 342, оп. 1, д. 497, л. 13.
          
          17. Там же, ф. 357, оп. 1, д. 11, лл. 35 об., 37. Два сына Т. С. Морозова - Иван и Арсений — умерли в детстве.
          
          18. Серебров А. (А. Н. Т и х о н о в). Ук. соч., с. 186.
          
          19. Там же, с. 191.
          
          20. Соколов Д. Пятидесятилетие Московской   4-й   гимназии   (1849-1899   гг.). М. 1899, с. 257-258.
          
          21. Серебров А. (А. Н. Т и х о н о в). Ук. соч., с. 191.
          
          22. Бурышкин П. А. Москва купеческая. Нью-Йорк. 1954, с. 114; Горький А. М. Полн. собр. соч. В 25-ти тт. Т. 16. М. 1973, с. 505.
          
          23. Справочная книга о лицах, получивших на 1883 г. купеческие свидетельства по 1 и 2 гильдиям в Москве. М. 1883, с. 131.
          
          24. Морозов С. Ук. соч., с. 17.
          
          25. Тимофей умер в 1919 г., Савва — в 1964 г., Мария - в начале 30-х годов. Елена, вышедшая замуж за сына крупного финансового дельца Ч. Стукена, эмигрировала после Октябрьской революции и умерла за границей. Эти сведения любезно сообщены автору внуком С. Т. Морозова.
          
          26. Горький А. М. Ук. соч, Т. 16, с. 506.
          
          27. ЦГИА г. Москвы, ф. 342, оп. 1, д. 251, лл. 10-23.
          
          28. Г о р ь к и й А. М. Ук. соч. Т. 20. М. 1974, с. 53.
          
          29. Там же. Т. 16, с. 505.
          
          30. Товарищество  передвижных художественных выставок.  Письма,  документы. М. 1988, с. 446, 515.
          
          31. Г о р ь к и й А. М. Ук. соч. Т. 16, с. 504
          
          32. Современные записки, Париж, 1938, № 67, с. 162.
          
          33. Г о р ь к и й А. М. Ук. соч. Т. 16, с. 505.
          
          34. Ч е х о в А. П. Полн. собр. соч. и писем. Письма. Т. 10. М. 1981, с.  194.
          
          35. Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. История создания музея в переписке профессора И. В. Цветаева с архитектором Р. И. Кдеяном и других документах (1896-1912). Т. 2. М. 1977, с. 40.
          
          36. Г о р ь к и й А. М. Ук. соч. Т. 16, с. 505.
          
          37. Савву Морозова в литературе иногда ошибочно называют владельцем имения Горки (ныне — Горки-Ленинские). В действительности имение Горки было куплено 3. Г. Морозовой Рейнбот на свое имя в 1909 г. (см. В е р г у н о в А. П., Горохов В. А. Русские сады и парки. М. 1988, с. 213-217).
          
          38. Серебров А. (А. Н. Т и х о н о в). Ук. соч., с. 191.
          
          39. Шацилло К, Ф. Русский либерализм накануне революции 1905—1907 гг. М. 1985, с. 283.
          
          40. Г о р ь к и й А. М. Ук. соч. Т. 16, с. 507.
          
          41. СеребровА. (А. Н. Тихонов). Ук. соч., с. 212.
          
          42. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 2. М. 1960, с. 487.
          
          43. Пак П. И. Савва Тимофеевич Морозов. - История СССР, 1980, № 6, с. 132.
          
          44. Г о р ь к и й А. М. Ук. соч. Т. 16, с. 503, 509.
          
          45. Там же, с. 512-513, 625.
          
          46. О6 этом посещении сохранились воспоминания 3. Г. Морозовой (Центральный государственный архив литературы и искусства (ЦГАЛИ) СССР, ф. 549 оп 1, д 342 лл. 1-3).
          
          47. Серебров А. (А. Н. Т и х о н о в). Ук. соч., с. 190.
          
          48. Станиславский К. С. Собр. соч. в 8-ми тт. М. 1955-1961. Т. 7, с. 227.
          
          49. М. Ф. Андреева. Сборник. М. 1968, с. 676.
          
          50. Г о р ь к и й А. М. Ук. соч. Т. 16, с. 514.
          
          51. ЦГИА СССР, ф. 1343, оп. 36, д. 12784, л. 1.
          
          52. ЦГИА г. Москвы, ф. 357, оп. 1, д. 1, лл. 4—15; Богословский М. М. Историография, мемуаристика, эпистолярия. М. 1987, с. 154.
          
          53. Чехов А. П. Полн. собр. соч. Т. 17, с. 357.
          
          54. А. В. Кривошеин в 1892 г. женился на племяннице Саввы Морозова — Елене Геннадиевне Карповой (см. Кривошеин К. А. А. В. Кривошеин (1857—1921). Его значение в истории России начала XX века. Париж. 1973, с. 12)
          .
          55. ЦГИА г. Москвы, ф. 357, оп. 1, д. 156, л. 1.
          
          56. Морозов С. Ук. соч., с. 79.
          
          57. В и т т е С. Ю. Ук. соч. Т. 3. М. 1960, с. 167.
          
          58. ЦГИА г. Москвы, ф. 342, оп. 1, д. 82, лл. 187-187об.
          
          59. Там же, лл. 189об., 190, 190об.
          
          60. Лаверычев В. Я. По ту сторону баррикад. М. 1967, с. 30—31.
          
          61. ЦГИА г. Москвы, ф. 342, оп. 1, д. 82, л. 186.
          
          62. Подвиг революционный, подвиг трудовой, с. 57.
          
          63. ЦГАЛИ, ф. 2163, оп. 1, д. 67, л. 1.
          
          64. ЦГИА г. Москвы, ф. 16, оп. 95, д. 42, л. 6.
          
          65. Витте С. Ю. Ук. соч. Т. 3, с. 167.
          
          66. Г о р ь к и й А. М. Ук. соч. Т. 16, с. 526.
          
          67. Немирович-Данченко В. И. Из прошлого. М. 1938, с. 108.
          
          68. ЦГИА г. Москвы, ф. 16, оп. 95, д. 42, ил. 7, 7об.
          
          69. Там же, л. 1.
          
          70. Позднее она писала: «Я распорядилась: 60 000 р. отдать в ЦК нашей фракции большевиков, а 40 000 распределить между многочисленными стипендиатами С. Т., оставшимися сразу без всякой помощи, так как вдова Морозова сразу прекратила выдачу каких-либо стипендий» (М. Ф. Андреева, с. 420).
          
          71. ЦГИА г. Москвы, ф. 54, оп. 77, д. 5, л. 2об.
          
          72. Там же, ф. 342, оп. 1, д. 540, л. 97.
          
          73. Там же, д. 87, л. 190.
          
          74. Там же, ф. 179, оп. 59, д. 293, л. 200; оп. 21, д. 1060, л. 1.
          
          75. Станиславский К. С. Ук. соч. Т. 6, с. 251.
          
          76. Немирович-Данчеико В. И. Ук. соч., с. 105.
          
          77. Там же, с. 110.
          
          78. Далматов В. П. Залог. - Театр и искусство, 1905, № 28, с. 451.
          
          79. Переписка А. II. Чехова и О. Л. Книппер. Т. 1. М. 1934, с. 74.
          
          80. Станиславский  К. С. Ук. соч. Т. 7, с. 167.
          
          81. Немирович-Данченко В. И. Ук. соч., с. 161.
          
          82. М. Горький и А. Чехов. Сб. м-лов. М. 1951, с. 81; Горький А. М. Ук. соч Т. 16, с. 507.
          
          83. Московский Художественный театр в иллюстрациях и документах. 1898— 1938 гг. М. 1938, с. 705; Станиславский К. С. Ук. соч. Т. 5, с. 585.
          
          84. Ч е х о в А. П. Ук. соч. Т. 10, с. 458, 184.
          
          85. Переписка А. П. Чехова и О. Л. Книппер. Т. 2. М. 1936, с. 299.
          
          86. Товарищество было учреждено в начале февраля. Обязанности распределились следующим образом: главный режиссер — К. С. Станиславский, заведующий труппой и текущим репертуаром — В. В. Лужский, председатель правления — С. Т. Морозов, художественный директор и председатель репертуарного совета — В. И. Немирович-Данченко (Немирович-Данченко В. И. Избранные письма в 2-х тт. М. 1979. Т. 1, с. 245; Новости дня, 17.11.1902).
          
          87. Московский Художественный театр в иллюстрациях и документах, с. 708.
          
          88. Немирович-Данченко В. И. Избранные письма. Т. 1  с. 302.
          
          89. Русское слово, 17.11.1902.
          
          90. Кириченко К. Ф. О. Шехтель. М. 1973, с. 79.
          
          91. Г о р ь к и й А. М. Ук. соч. Т. 16, с. 499.
          
          92. С т а н и с л а в с к и й К. С. Ук. соч. Т. 5, с. 584.
          
          93. Там же. Т. 7, с. 494; см. также: Немирович-Данченко В. И. Театральное наследие. Т. 1. М. 1952, с. 135.



                                
     
    главная :: каталог :: персоналии :: конференции :: от редактора Все в одном - Alan Gold
    Программист - Odd
    Редизайн - Yurezzz

    © 2004