Библиотек. Информация. Философия. Литература. История.

А Б В Г Д Е
Ж З И К Л М
Н О П Р С Т
У Ф Х Ц Ч Ш
Щ Э Ю Я    

Содержание

  •  Аверинцев_С_С
  •  Аврех_А_Я
  •  Андреев_Л_Н
  •  Антонов_В_Ф
  •  Арин_О
  •  Бальмонт_К_Д
  •  Белоцерковский_В_В
  •  Блок_А_А
  •  Боханов_А_Н
  •  Бухарин_Н_И
  •  Валентинов_Н_В
  •  Васильев_Южин_М_И
  •  Виноградов_В_П
  •  Витте_С_Ю
  •  Воронцов_Н_Н
  •  Герцен_А_И
  •  Гиляровский_В_А
  •  Гобозов_И_А
  •  Гобозов_Ф_И
  •  Грязнов_Б_С
  •  Деев-Хомяковский_Г_Д
  •  Дмитриева_О
  •  Достоевский_Ф_М
  •  Дудин_М_А
  •  Ефимов_Б_Е
  •  Завалько_Г_А
  •  Заулошнов_А_Н
  •  Зив_В_С
  •  Какурин_Н_Е
  •  Карсавин_Л_П
  •  Коржавин_Н
  •  Коржихина_Т_П
  •  Кошелев_М_И
  •  Коэн_С
  •  Кулик_Б
  •  Кухтевич_И_В
  •  Левитин_К
  •  Лемешев_Ф_А
  •  Ленин_В_И
  •  Литвин-Седой_З_Я
  •  Лифшиц_М_А
  •  Львов_Д_С
  •  Любищев_А_А
  •  Маевский_И_В
  •  Максимов_В_Е
  •  Маркс_К
  •  Мельников_Р_М
  •  Муравьев_Ю_А
  •  Мэтьюз_М
  •  Неменов_М_И
  •  Озеров_И_Х
  •  Поляков_Ю_М
  •  Пребиш_Р
  •  Раковский_Х_Г
  •  Раскольников_Ф_Ф
  •  Рютин_М_Н
  •  Савинков_Б_В
  •  Сарнов_Б_М
  •  Семанов_С_Н
  •  Семенов_Ю_И
  •  Сенин_А_С
  •  Сказкин_С_Д
  •  Смирнов_И
  •  Смирнов_И_В
  •  Старцев_В_И
  •  Урысон_М_И
  •  Федотов_Г_П
  •  Чаликова_В
  •  Чехов_А_П
  •  Шванебах_П_Х
  •  Шульгин_В_В
  •  Энгельс_Ф
  •  Яковлев_А_Г
  •  Яхот_И
  •  
    текущий раздел  ::  Каталог /  А /  Коэн_С /  Бухарин. Политическая биография. Отрывки из книги. / 
    Каталог
                                    

                                    

          Стивен КОЭН

          БУХАРИН. ПОЛИТИЧЕСКАЯ БИОГРАФИЯ. 1888-1938.

          Пер. с англ./ Общ. ред., послесл. и коммент. И.Е. Горелова. - М.: Прогресс, 1988.

          <...>

          С. 331- 402

          331 >>

          ГЛАВА 9. Падение Бухарина и начало сталинской революции

          
                
                Ты должен побеждать и править,
                Иль покоряться и служить,
                Страдать или повелевать,
                Быть молотом иль наковальней.
                                        
                                         Гете


          В 1928-1929 гг., на одиннадцатом году правления большевиков и второй раз за десятилетие с небольшим, Россия снова стояла на пороге революции. Хотя никто этого не подозревал, к зиме 1929-1930 гг. вся страна, 150 млн. ее жителей были охвачены лихорадкой сталинской „революции сверху" - события столь же эпохального по своим последствиям, сколь и великие исторические перевороты „снизу", включая переворот 1917 г. [1]. Подобно другим великим социальным сдвигам, сталинская революция сначала пошатнет, а потом и сметет старый порядок, заменив его новым, совершенно иным типом общества. Здесь, однако, произойдет нечто необычное: разрушаемое общество эпохи нэпа само являлось порождением недавней великой революции, поэтому, приближаясь к событиям, предшествовавшим „революции сверху", мы поступим правильно, если в последний раз взглянем на „старый порядок", на нэповскую Россию накануне ее разгрома.

          По сравнению с пришедшим ему на смену сталинским порядком советский нэп 20-х гг. характеризовался наличием значительного плюрализма в авторитарных рамках однопартийной диктатуры. Ибо, хотя партия ревностно защищала свою монополию на политическую власть, плюрализм в других областях был официально терпим и даже поощрялся. Главным примером этого являлась, конечно, экономическая сфера, где 25 млн. крестьянских дворов производили практически всю продукцию сельского хозяйства, где миллионы ремесленников изготовляли 28% всех промышленных товаров и от половины до трех четвертей основных предметов широкого потребления, где несмет-
    332 >>
    ная армия мелких торговцев все еще играла главную роль в товарообороте (причем многие товары рекламировались в официальной коммунистической печати) [2]. Несмотря на растущий вес государственного сектора, в конце 20-х гг. частное предпринимательство все еще определяло направление советской экономики. Советские граждане в своей массе, а в особенности крестьянское большинство, все еще составлявшее 80% населения, жили и работали никак не под партийным и государственным контролем.

          Не монополизировала партия и другие области общественной жизни. И в самом деле, даже в политической сфере, на всех рядовых и административных уровнях, участие беспартийных всемерно поощрялось, а к их мнению прислушивались. Например, центральные государственные органы, которые давали рекомендации, управляли и, следовательно, участвовали в разработке официальной политики, состояли в основном из лиц, которые не принадлежали к большевикам и нередко были в прошлом противниками революции. В 1929 г. менее 12% всех государственных служащих были коммунистами, и хотя официальные главы наркоматов и важнейших ведомств обычно являлись членами партии, коммунисты составляли лишь небольшой процент ответственных работников этих органов [3].

          Широкое использование „буржуазных специалистов", как называли беспартийную интеллигенцию, было отчасти результатом острой нехватки квалифицированных партийных кадров. Оно же являлось и источником большого беспокойства властей. Партия стремилась готовить и продвигать собственных людей, особенно в таких областях, как образование, где ее члены составляли всего лишь 3% учителей [4]. Правда, если судить по численности беспартийных, важности занимаемых ими должностей и их желанию работать, здесь также проявлялся достаточно доброжелательный нэповский дух, бывший следствием политики экономического сотрудничества, проводимой партией. Так, беспартийные играли видную роль в тех важных областях, которые партия, если бы захотела, могла монополизировать. Например, в 1925 г. беспартийные составляли по меньшей мере одну треть работников официальной прессы [5]. А в результате принятых в 1924-1925 гг. решений допустить относительно свободные выборы лишь 13% членов местных Советов и 24% их председателей являлись коммунистами и комсомольцами [6].

          Однако наиболее полно плюрализм общества нэповской эпохи выражался, пожалуй, в культурной и интеллектуальной жизни, которая всегда является барометром настоящей свободы и государственной терпимости. Ибо в этом смысле 20-е гг. были десятилетием замечательного разнообразия и незабываемых достижений. В интеллектуальной жизни самой партии, в ее академических учреждениях, обществах и научных публикациях, в
    333 >>
    жарких дебатах о социальной теории, начиная с образования и науки и кончая правом, философией и историографией, то было время не навязанной сверху сухой ортодоксии, а соперничества различных теорий и школ - своего рода „золотой век марксистской мысли в СССР" [7].

          Несмотря на то, что революция вызвала эмиграцию значительного числа деятелей культуры, 20-е гг. были годами необыкновенного всплеска художественных исканий и творческой активности почти во всех областях. В атмосфере, воодушевленной революцией и не стесненной официальными художественными догмами, и при государственной, кооперативной и частной поддержке самые разные художники выражали разнообразнейшие эстетические воззрения, теории и образы в ослепительном фейерверке форм. То была эпоха, когда партийные художники соперничали с „попутчиками", процветали культуры национальных меньшинств, возрождались толстые журналы и салоны, множились культурные кружки, ассоциации и манифесты. Приезжавшие в западные столицы советские художники ощущали себя частью международного культурного подъема. Но, главное, это было время экспериментирования, когда модернизм культурного авангарда, хотя и на короткое время, достиг блистательного расцвета при снисходительном правлении авангарда политического [8].

          О культуре времен нэпа чаще всего вспоминают в связи с ее художественной прозой и поэзией. К числу известных писателей, создавших в 20-е гг. немалую часть своих важнейших произведений, принадлежали Пастернак, Бабель, Олеша, Катаев, Федин, Есенин, Ахматова, Всеволод Иванов, Шолохов, Замятин, Леонов, Пильняк, Булгаков, Мандельштам, Зощенко и Маяковский. Перечень этот - настоящий реестр великих имен советской литературы - можно продолжить и дальше. Многие из этих писателей погибнут физически или духовно после нэпа.

          Однако литература была только частью общей картины, ибо именно в годы нэпа - здесь мы опять приведем лишь отдельные примеры - Эйзенштейн, Вертов, Пудовкин и Довженко сделались первопроходцами современного кинематографа, режиссерские эксперименты Мейерхольда и Таирова революционизировали театр, а Татлин, Родченко, Малевич, Лисицкий, Гинзбург, братья Веснины и Стенберги, Мельников, Леонидов и многие другие участвовали в создании в России современной живописи, архитектуры и дизайна. Оглядываясь назад, видишь не только то, что 20-е гг. были золотой порой русской культуры, но и что культура нэпа, подобно культуре Веймарской республики, была одной из важнейших глав истории культуры XX века. Она вспыхнула творческим огнем, погибла трагически, но оставила неизгладимый след [9].

          334>>


          Верно также и то, что плюрализм и государственный либерализм нэповской эпохи были относительны и часто двусмысленны. Некоторые деятели искусства подвергались публичному очернительству и иногда заносились в черный список; беспартийных специалистов нередко преследовали; местные власти подчас помыкали крестьянами-собственниками; не обходилось и без внезапных налетов милиции на заметно преуспевающих нэпманов [10]. Однако в отличие от последующего периода нэп был сравнительно плюралистической и либеральной системой. Дух его, вскоре заклейменный сталинистами как „гнилой либерализм", был примирительным и экуменическим [11]. Однопартийное государство не отказывало своим „полудрузьям, полуврагам" в эпитете „советский", поскольку в 20-е гг., в отличие от позднейших времен, это понятие определялось, главным образом, территориальной принадлежностью, а не бездумной верностью партийной догматике [12]. Именно такое терпимое отношение к разнообразию в обществе и официальный акцент на социальной гармонии и законности, а не на официальном беззаконии, тридцать лет спустя сделают нэп моделью либерального коммунизма для коммунистических реформаторов и альтернативой сталинизму.

          Однако к концу 20-х гг., когда партия столкнулась с серьезными трудностями, нэп оценивался не по его будущей привлекательности, а по достигнутым им результатам. Во многих важных областях благодаря нэпу удалось добиться внушительных успехов. Нэп принес гражданский мир, политическую стабильность и восстановление экономики, сохранив притом политическую монополию большевиков и укрепив авторитет и влияние партии в народе, если судить по уменьшению в 20-е гг. числа „контрреволюционных выступлений".

          Помимо этого в 20-е гг. продолжалось развитие прогрессивного социального законодательства, порожденного революцией (и по большей части отмененного после нэпа), в области социального обеспечения, образования, прав женщин, разводов и абортов [13]. Гражданский мир нэповских времен также позволил правительству добиться успеха в борьбе против социальных зол, которые по традиции поражали его главную опору - бедноту. Так, к концу 20-х гг. значительно уменьшилась неграмотность, и число учащихся начальных и средних школ выросло вдвое по сравнению с довоенным уровнем. Смертность сократилась на 26%, детская смертность - примерно на 30%, а заболевания венерическими болезнями уменьшились почти вдвое [14]. Многие их этих достижений, как, например, в области образования, были первыми шажками к перестройке все еще весьма отсталого общества, другие же, в том числе многие из мер в области социального обеспечения, оставались, скорее, первыми наметками. Тем не менее, учитывая скудость ресурсов, за несколько
    335 >>
    лет прошедших после окончания гражданской войны, большевистское правительство добилось многого.

          И в самом деле, не приходится сомневаться в том, что совершившие революцию 1917 г. рабочие и крестьяне теперь жили лучше, чем при старом режиме. В краткосрочной перспективе наибольшие выгоды от этого переворота получили крестьяне. Хотя в среднем жизнь крестьянина оставалась тяжелой, а хозяйство его велось примитивными орудиями, крестьяне имели мало тяглового скота и т.д., революция устранила помещика, дала хлеборобу землю, отменила недоимки и сделала его независимым производителем. И при этом от него мало требовалось в политическом смысле. К началу 20-х гг., когда рассеялся дым революции, крестьянин вернулся к своему традиционному образу жизни и самоуправлению. Партийные чиновники мало вмешивались в жизнь деревни, которая еще в 1928-1929 гг. фактически управлялась не местными Советами, а традиционной общиной, которую теперь осторожно называли „деревенским обществом" [15]. В результате этого, равно как и вследствие своих усилий повысить благосостояние крестьянства, Советское правительство завоевало если не любовь, то признание большинства сельского населения. Повышался престиж и влияние партии, особенно среди молодого поколения крестьян. Как писал в 1927 г. один иностранный комментатор: „Хотя и медленно, старая деревня уходит в прошлое у нас на глазах" [16].

          Достижения промышленного рабочего класса, от имени которого правила партия, были менее однозначны. Хотя первоначальные обещания большевиков предоставить рабочим политическую и экономическую власть выполнены не были, в общем положение рабочих было значительно лучше, чем до революции, когда условия труда были почти такими же, как в романах Диккенса. К концу 20-х гг., когда городское население и пролетариат достигли довоенной численности, рабочий день сократился с 10 до 7,5 часов, реальная заработная плата, хотя и была невелика по западноевропейским понятиям, по сравнению с уровнем 1913 г. увеличилась примерно на 11%. Заводской рабочий так же, как и крестьянин, питался лучше, чем до революции. Кроме того, положение рабочих улучшилось за счет введения всестороннего, хотя и не всегда достаточного, социального обеспечения, профсоюзных льгот, бесплатного медицинского обслуживания и образования. С другой стороны, в 1927 г. число безработных в городах достигло 1,5 млн., что вдвое превышало уровень 1924г.; условия труда на заводах оставались весьма плохими, несчастные случаи на производстве были частым явлением; питание и одежда стоили чрезвычайно дорого, а жилищные условия после революции значительно ухудшились [17].

          Конечно, невозможно подсчитать точно, сколько выиграли и сколько проиграли советские рабочие за первое десятилетие
    336 >>
    после революции. Следует принять во внимание миллионы погибших во время гражданской войны и от голода, равно как и разочарование у оставшихся в живых, возникшее от невыполнения большевиками их обещаний. С другой стороны, следует отдать должное социальной мобильности, приобретенной рабочими и в меньшей степени крестьянами, и революционному повышению их статуса при новом порядке. В психологическом плане значение видного общественного положения промышленных рабочих и беднейших крестьян, отведенного им большевистской идеологией, измерить невозможно, но не следует его и игнорировать. Выражалось ли оно в прославлении официальной пропагандой или в выполнении кое-каких второстепенных функций в качестве „представителей советского государства", или просто в доступе в прежние цитадели привилегированных классов (музеи, театры, дворцы и т.п.), этот новый высокий статус, вполне возможно, частично компенсировал еще достаточно низкий жизненный уровень [18]. Каков бы ни был результат этих потерь и приобретений, советские рабочие и крестьяне в последние годы нэпа, накануне сталинской революции, жили лучше, чем до революции и чем в последующие годы [19].

          Однако ни одно их этих достижений в экономической, культурной и прочих областях не уменьшило серьезности проблем, вставших перед нэповской Россией. Две из них имели особое значение. Первая - примитивное, косное крестьянское хозяйство, производительность которого едва превосходила довоенный уровень, а рыночные излишки все еще были меньше, чем в 1913 г., что внушало немалую тревогу. Вторая проблема также была связана с перенаселенной, малопроизводительной деревней: крестьянская миграция заполняла города неквалифицированными озлобленными рабочими, увеличивала армию безработных и еще более ухудшала условия жизни в городах [20]. Обе проблемы, обостряемые слабым административным и идеологическим влиянием партии в сельских районах, ломали индустриальные планы большевиков и грозили подрывом рыночных отношений между городом и деревней, то есть основы нэпа. В декабре 1927 г. XV съезд партии принял решение начать наступление на эти проблемы при помощи более всестороннего планирования и увеличения капиталовложений в промышленность в сочетании с частичной добровольной коллективизацией и государственной помощью частным крестьянским хозяйствам [21]. Своим бухаринским духом и резолюциями съезд подтвердил приверженность „нэповским методам", но, как показали события 1928 г., в некоторых партийных кругах росло ощущение, что эти новые меры приняты слишком поздно и недостаточны.

          С точки зрения партийных устремлений нэп представлял собой неоднозначную картину. В 20-е гг. Советская Россия была страной резких контрастов: традиционное и современное, соха и
    337 >>
    машина, отсталость и гигантские строительные объекты, творческий блеск и не преодоленная неграмотность, безработица и бьющее в глаза богатство, бесплатное начальное обучение и что-то около миллиона беспризорников, мечты о социализме и пьянство [22]. Положительные явления укрепляли доверие к нэпу и бухаринской политике руководства, а отрицательные - порождали сомнения и разочарование, к которым также приводили все еще сильные воинственно-революционные настроения, особенно на низших партийных уровнях. Ибо, несмотря на поражение левых и их дискредитацию, партийная „революционно-героическая" традиция продолжала жить, питаясь не только ностальгией по 1917 г. и гражданской войне, но и недовольством худшими сторонами нэпа [23]. Вместе с восстановлением экономики и городов снова широко распространились проституция, азартные игры, торговля наркотиками, коррупция и спекуляция. Эти явления оскорбляли чувства большевиков, рисовали на „лице нэпа" „гримасы порока" и настраивали партийных „фанатиков пролетарской чистоты" против „полудрузей-полуврагов" режима - нэпмана, зажиточного крестьянина, беспартийного специалиста и деятеля искусства [24].

          Тем не менее важно понять, что, несмотря на свои изъяны и проблемы, к середине 20-х гг. нэп сделался общепризнанным среди большевистских руководителей методом перехода к социализму, хотя некоторые из них приняли его неохотно. Бухарин и его сторонники были наиболее ярыми защитниками нэпа - „стопятидесятипроцентными нэпистами", как прозвал их Пятаков. Можно сделать вывод, что все соперничающие партийные руководители и все фракции 20-х гг. признавали нэп и были „нэпистами". Общепринятое мнение, что левые были сильно настроены против нэпа, является ошибочным, Так, Преображенский, самый суровый критик экономической политики руководства, сформулировал свою собственную программу („первоначального социалистического накопления"), предполагавшую продолжение экономического плюрализма нэпа, частного крестьянского хозяйства и рыночных отношений. А Троцкий, являвшийся для многих воплощением большевистского фанатизма, был в то же время ведущим защитником сопутствующего нэпу культурного многообразия [25]. Нэп действительно стал общепартийной политикой и моделью коммунистической системы; наиболее убедительным доказательством этого служит тот факт, что даже Сталин, который впоследствии уничтожил нэп, не призывал открыто к его отмене [26].

          1928-1929 гг. были поворотным пунктом в проведении и характере политики советского руководства. Они ознаменовали переход от преимущественно открытой внутрипартийной политики
    338 >>
    20-х гг. и более раннего периода к тайной политике 30-х гг. и последующего времени. До исключения левых в 1927 г. политические конфликты в партии по большей части освещались в печати. Хотя, подобно любым другим политикам, большевики снисходительно осуждали проявления открытой фракционности, соперничающие фракции вступали в споры и искали поддержки в печати, на партсобраниях и съездах и даже на улицах. В этом отношении открытая политическая борьба в руководстве была частью более общей открытости советской политической жизни в годы нэпа.

          Эта открытость, при всей ее ограниченности, простиралась от разнообразия мнений, выражавшихся в официальных и. иеофи-циальных органах и публикациях, до непочтительных карикатур на большевистских вождей в популярных журналах [27]. После 1929 г. подобная атмосфера исчезла, политические конфликты внутри партийного руководства делались все более тайными и, за исключением отдельных незначительных отголосков, оказывались скрытыми от глаз общественности.

          Столкновение между бухаринской и сталинской фракциями в Политбюро в 1928-1929 гг. явилось промежуточным эпизодом этого процесса. Хотя обе фракции, как и прежде, искали поддержки в широких партийных кругах, они делали это более скрытно, чем в предшествующий период. Открытые конфликты не выходили за пределы закрытых и редко освещавшихся в печати совещаний высшего руководства, а публичные дискуссии, хотя они и были долгими и жаркими, велись не на откровенном политическом языке, а путем недомолвок и иносказаний, которыми партия пользовалась в дореволюционное время как эзоповым языком, чтобы обойти царскую цензуру [28]. На всем протяжении этой жестокой схватки обе фракции публично отрицали ее существование, и лишь в середине 1929 г., когда определился ее исход, противники были официально названы по именам.

          Это вовсе не означает, что широким партийным кругам было ничего не известно о происходившей внутри сталинско-бухаринского руководства судьбоносной борьбе за власть и политическое направление. Сведения о разногласиях среди членов Политбюро и ЦК быстро, хотя и в искаженном виде, доходили до нижестоящих партийных руководителей, и „каждый грамотный партиец" понимал эзопов язык дискуссий [29] . Начиная с 1917-1918 гг. наиболее важная борьба внутри партии происходила не открыто и носила тайный характер. Она велась буквально подпольными методами; важные программные документы, включая некоторые документы правой оппозиции (как стали называть Бухарина и его сторонников), так и не были опубликованы [30]. Вследствие этого политические события, приведшие к сталинской „революции сверху", были и остаются
    339 >>
    даже и по сей день во многих немаловажных отношениях весьма туманными.

          В числе таких неясностей не последнее место занимает вопрос о том, в какой момент развалилась сталинско-бухаринская коалиция, в течение трех лет руководившая партией. Это произошло не вдруг. Скрытые разногласия, сопровождавшие поворот экономической и коминтерновской политики руководства влево в 1927 г., проявились в перестановке акцентов, нелегких компромиссах и политическом маневрировании на состоявшемся в декабре XV съезде партии. Разногласия эти усиливались и затем привели к взрыву в первые месяцы 1928 г. Окончательное поражение левых лишило всякого политического смысла союз между Сталиным и правыми в Политбюро, а резкое уменьшение хлебозаготовок в конце 1927 г. уничтожило остатки единодушия во внутренней политике.

          Принятое в начале января 1928 г. решение прибегнуть к „чрезвычайным", „экстренным" мерам явилось поворотным событием. Оно было принято единогласно, но его последствия почти тотчас же бесповоротно раскололи Политбюро. Бухарин, Рыков и Томский поддержали это решение как печальную временную необходимость. По всей видимости, они планировали упорядоченную, ограниченную кампанию - карательные налоговые меры и мероприятия, главным образом судебного характера, направленные исключительно против „кулацких спекулянтов". Наиболее резкие меры сводились бы к выборочным конфискациям спрятанного зерна в соответствии со статьей 107-й Уголовного кодекса [31]. Проведение операции было оставлено Сталину как генсеку, и дело пошло совсем не так, как планировалось. В течение нескольких недель основные зерновые районы были охвачены волной административных „эксцессов", в числе которых были посылка вооруженных отрядов на реквизиции, произвольный и незаконный захват зерна и аресты, грубый разгон местных органов власти, закрытие рынков и даже отдельные попытки загнать крестьян в коммуны. Для сельского населения эта кампания напомнила времена „военного коммунизма", особенно после того, как в деревню менее чем за три месяца прибыли тридцать тысяч городских уполномоченных. Сельские районы страны были охвачены паникой, пошли слухи об отмене нэпа [32].

          Некоторые последствия перехода к „чрезвычайным мерам" можно было предсказать, и все Политбюро несло за них ответственность, однако своей чрезмерной жестокостью и масштабами кампания была обязана главным образом Сталину. Характер ее был определен воинственными „чрезвычайными директивами", посланными сталинской канцелярией местным партийным властям уже 6 января [33]. Ближайшие сотрудники Сталина - в том числе А. Микоян, Л. Каганович, А. Жданов,
    340 >>
    Н. Шверник и А. Андреев - руководили проведением операции на местах [34]. Весьма знаменательно, что Сталин, редко путешествовавший по стране, 15 января лично отправился в поездку по Сибири и Уралу, где, несмотря на хороший урожай, хлебозаготовки шли плохо. Поездка напоминала военную экспедицию. На каждой остановке Сталин вызывал местных работников и, грубо отмахиваясь от ссылок на местные условия и необходимость соблюдения законности, обрушивал на них обвинения в некомпетентности, трусости, а подчас называл их кулацкими агентами. Перед отъездом он поставил перед потрясенными и пережившими чистку партийными организациями ультиматум: или они увеличат хлебозаготовки, или понесут еще большее наказание [35].

          6 февраля Сталин вернулся в Москву, и в Политбюро произошло резкое столкновение. По всей видимости, Бухарин, Рыков и Томский подтвердили свою поддержку первоначального решения, однако выступили против „эксцессов", с которыми Сталин проводил его в жизнь, а в особенности против терроризирования середняков, жестокого принуждения и разгрома местных рынков. Вероятно, возник спор и относительно коренных причин зернового кризиса. Обе стороны согласились с тем, что кулак не вывозит зерно на рынок, надеясь взвинтить цены, хотя Сталин рисовал более драматическую картину масштабов и вероломства кулацкого „саботажа". Что еще более важно, в Сибири он вдруг принялся отрицать жизнеспособность индивидуального крестьянского хозяйства и заключил: „Мы больше не можем идти вперед на базе мелкого индивидуального крестьянского хозяйства". Хотя Бухарин и Рыков теперь признавали, что необходима какая-то ограниченная программа коллективизации, такая резкая формулировка была для них неприемлема. По их мнению, непосредственной причиной кризиса была не структура сельского хозяйства, а ошибочная государственная политика цен и неверная оценка рыночной конъюнктуры [36].

          Каков бы ни был характер тогдашней полемики, она закончилась отступлением Сталина и компромиссом в большой степени на условиях правых. Хотя директивы руководства содержали резкие антикулацкие выпады первоначального варианта решения, в них осуждались „перегибы" и особо подчеркивалось, что „чрезвычайные меры" ни в коей степени не отражают принятой на XV съезде генеральной линии и не означают отмены нэпа. Микояну, главному эмиссару Сталина в заготовительной кампании, пришлось публично отречься от неприглядных действий, назвав их „вредными, незаконными и неприемлемыми" [37]. Компромисс был очевиден и на всех других участках „зернового фронта", как его теперь стали называть. В то же самое время в феврале был смещен принадлежавший к правым нарком земледелия Российской федерации А. Смирнов, однако заменил его
    341 >>
    другой сторонник умеренной линии, а сам Смирнов был переведен в партийный  Секретариат, как можно предполагать, чтобы помочь сдерживать Сталина [38].

          Заготовительная кампания не только расколола Политбюро, она имела и другие неожиданные и далеко идущие последствия. Впервые после провозглашения нэпа государство оспорило право крестьян распоряжаться хлебными излишками по своему усмотрению. Это обстоятельство имело два последствия. Оно подорвало веру крестьян в то, что правительство будет обходиться с ними по справедливости, и, таким образом, осложнило восстановление нормальных рыночных отношений и затруднило свободный приток зерна, на который рассчитывали бухаринцы. А поскольку принятые меры имели временный успех (их возобновление весной привело к тому, что к середине года хлебозаготовки достигли уровня 1926-1927 гг.), усиливалась склонность к внерыночным и даже насильственным методам решения зерновой проблемы. Весьма зловещую окраску имел и тот факт, что, несмотря на официальные опровержения, „чрезвычайные меры", по сути дела, никогда не прекращались. По мере продолжения и углубления кризиса они ширились из месяца в месяц и в результате превратились в особую систему хлебозаготовок, которая возмутила деревню и привела в конце 1929 г. к открытому столкновению между крестьянством и государством [39]. Наконец, расхождение между первоначальным январским решением и последовавшими затем эксцессами иллюстрировали большое преимущество Сталина перед своими оппонентами: Политбюро вырабатывало политику, однако проводил ее с помощью Секретариата Сталин, который, таким образом, мог переиначивать ее по-своему [40].

          Хотя дискуссия о хлебозаготовках имела огромное значение, она являлась лишь частью широкой полемики, развернувшейся в начале 1928 г. Известия о трудностях с хлебозаготовками еще в январе выявили в руководстве сторонников двух весьма различных подходов. Куйбышев, чью приверженность к сверхиндустриализации разделял Сталин, призывал партию не обращать внимания на ухудшение рыночной ситуации и „теперь как никогда... уметь сметь и уметь мочь плыть против течения". Угланов, стоявший во главе московской парторганизации, которая послужит главной организационной опорой правых, настаивал на примирительной линии в деревне и благоразумии в промышленности. На заседании Московского комитета он заявил, что следует частично свернуть начатые в 1927 г. крупные строительные объекты и увеличить капиталовложения в производство потребительских товаров, столь важных для торговли с крестьянами [41]. Осторожность была также лозунгом Бухарина и его „школы", воспользовавшихся четвертой годовщиной со дня смерти Ленина, чтобы напомнить в центральной печати
    342 >>
    о важности мелкого крестьянского хозяйства и первостепенном значении „культурной революции" [42].

          Вслед за этим Сталин начал терпеливо и украдкой испытывать на прочность политические цитадели правых. В феврале он попытался вмешаться в дела Московского комитета, однако получил отпор, а положение Угланова упрочилось. Вскоре после этого сталинское меньшинство потерпело временную неудачу в своих попытках сместить бухаринское партбюро в Институте красной профессуры. В феврале сам Бухарин снова вступил в столкновение со сталинскими протеже, в том числе с Ломинидзе, в Исполкоме Коминтерна, а в марте сталинец Лозовский обрушился на примиренческую политику Томского и его сотрудников по отношению к европейским профсоюзам [43]. Однако в Политбюро руководство продолжало работать в достаточном, хотя и не безупречном, согласии. Предложение Рыкова в начале марта ограничить капиталовложения в промышленность и колхозы натолкнулось на сопротивление, однако был достигнут компромисс. И хотя теперь поползли слухи о конфликте, руководители не подавали видимых признаков того, что между ними существуют разногласия [44]. И в самом деле, за всю первую половину 1928 г. Бухарин только один раз сделался объектом открытой критики, вызванной публикацией старой фотографии, на которой он был изображен с папиросой. Юные пионеры потребовали разъяснить им, нарушил ли он данное за месяц до этого „пионерское обещание" бросить курить [45] .

          Тут к этой атмосфере подспудно бурлящих разногласий и закулисных политических маневров добавился еще один взрывоопасный момент. 10 марта было объявлено, что в г. Шахты в Донбасском горнопромышленном районе органами ГПУ был раскрыт контрреволюционный заговор технических специалистов, сотрудничавших с иностранными державами. В саботаже и государственной измене были обвинены 55 человек, многие из которых во всем сознались. Совершенно ясно, какую цель преследовал Сталин, раздувая это очевидно сфабрикованное дело в общесоюзный политический скандал. Посредством этого он пытался дискредитировать бухаринскую политику сотрудничества и гражданского мира, рыковское управление государственным аппаратом, под чьим началом состояло большинство беспартийных специалистов, и возглавляемое Томским профсоюзное руководство, несшее номинальную ответственность за надзор за работой спецов. По своему общественному воздействию шахтинское дело почти не уступало зерновому кризису. Оно послужило первым поводом для выдвижения кровавого сталинского тезиса о том, что по мере приближения советской власти к социализ-му ее внутренние враги станут все больше прибегать к явному и тайному сопротивлению, делая необходимым неуклонное повышение бдительности и усиление государственных репрес-
    343 >>
    сий [46]. К 1929 г. параллельно с расширением насильственных мер в деревне беспартийная интеллигенция становилась жертвой нарастающей кампании охоты за ведьмами, массовых увольнений и арестов.

          Поначалу шахтинское дело не вызвало прямой реакции со стороны фракционеров. Некоторые сторонники Сталина были встревожены перспективой безудержного „спецеедства", которым уже успел прославиться генсек [47]. Однако самая большая опасность угрожала правым. Услышав мартовские новости, они созвали срочное заседание Политбюро, на котором доказывали, что беспартийные специалисты играют важнейшую роль в борьбе за индустриализацию страны. Все согласились с необходимостью ускорить подготовку партийных специалистов, на чем теперь особенно горячо настаивал Сталин, однако Бухарин, Рыков и Томский утверждали, что этот вопрос не носит классового характера и не может служить основанием для выпадов против беспартийных работников [48]. Они не ставили под сомнение фактическую сторону шахтинского дела, однако, в отличие от Сталина, публично настаивали на том, что это - отдельный случай, что буржуазные специалисты в подавляющем своем большинстве лояльны, что они незаменимы и что ответственность за шахтинские события и прочие проявления коррупции среди официальных работников лежит также и на руководимых Сталиным местных партийных секретарях [49].

          Хотя сталинскую интерпретацию значения шахтинского дела все еще разделяло меньшинство членов Политбюро [50], ценность его для политических амбиций генсека вскоре стала очевидной. В течение нескольких следующих недель, мрачно намекая на политическое вредительство в высших сферах и наличие классового врага во всех прочих местах, он превратил в свое мощное оружие старый партийный лозунг самокритики. Под этим знаменем он затеял настоящий крестовый поход против „бюрократизма" и „консервативных тенденций", особенно в государственном и профсоюзном аппарате [51]. Это стало неотразимым оружием в руках сталинских агентов; хотя будучи в меньшинстве во многих опорных пунктах правых, они теперь обзавелись законным средством для вербовки сторонников и нападок на пока еще крепко сидевших на своих местах вождей правых. „Самокритика" издавна была боевым кличем большевиков, и бухаринцам пришлось поддержать эту кампанию, ограничившись лишь предостережениями против „злоупотреблений" ею [52].

          Так обстояло дело на 6 апреля, когда состоялся первый Пленум ЦК после того, как сталинско-бухаринская коалиция дала трещину. Хотя, по всей видимости, тон выступлений на этом закрытом заседании не всегда был единодушным, Политбюро приложило все усилия к тому, чтобы создать видимость
    344 >>
    единого фронта и принять компромиссные резолюции. Большинство делегатов, многие из которых были ответственными работниками из провинции, были настроены в пользу правых, что нашло отражение в резолюциях пленума. Чрезвычайные заготовительные меры были объявлены успешными; было сказано, что они подходят к концу. Однако связанные с ними „перегибы" подверглись полному осуждению, и вся будущая политика, в том числе и „наступление на кулачество", была определена нэповским языком и, в основном, в бухаринском духе [53]. В одном вопросе Сталин потерпел явное поражение. Очевидно, в связи с шахтинским делом он неожиданно предложил, чтобы подготовка новых специалистов была изъята из ведения наркомата просвещения, возглавлявшегося либералом Луначарским и находившегося под юрисдикцией Рыкова и передана Высшему совету народного хозяйства, которым руководил Куйбышев. Сообщают, что это предложение было отвергнуто двумя третями голосов [54]. Когда пленум закончился, казалось, что зерновой кризис остался позади, а взгляды и политическая сила правых получили новое подтверждение. Но это было иллюзией.

          Насколько притворным было единодушие руководства, обнаружилось сразу после пленума, когда на поверхности оказались внутренние разногласия. Выступая в один и тот же день в Москве и Ленинграде, два виднейших вождя Политбюро - Сталин и Бухарин - совершенно по-разному обрисовали политику партии и положение в стране. Сталин высказывался о „хлебном фронте" с прежней воинственностью, заявил, что шахтинское дело не является „случайностью" и открыл свой крестовый поход за „самокритику". Тон его выступления был предельно бескомпромиссным: „... мы имеем врагов внутренних. Мы имеем врагов внешних. Об этом нельзя забывать, товарищи, ни на одну минуту". Хотя объекты его нападок не были названы по именам, можно было догадаться, кто эти руководители, „которые думают, что нэп означает не усиление борьбы", и хотят проводить в деревне „такую политику, которая всем нравится, и богатым и бедным". Такая политика не имеет „ничего общего с ленинизмом", а такой руководитель - „не марксист, а дурак" [55]. Тем временем Бухарин высказался по тем же вопросам в совершенно ином тоне и впервые публично выразил беспокойство по поводу „тенденции" некоторых людей рассматривать „чрезвычайные меры" как почти нормальные и их склонности „отрицать важность роста индивидуальных хозяйств" или переоценивать „вообще методы административного порядка" [56].

          В этот момент снова разразился зерновой кризис. Суровая зима, истощение хлебных запасов в деревне и уход крестьян с рынка вызвали новое резкое снижение хлебозаготовок. В конце апреля чрезвычайные меры возобновились с еще большей интенсивностью и в еще больших масштабах, чем прежде. Не-
    345 >>
    известно, какую роль играли Бухарин, Рыков и Томский в принятии соответствующего решения, но если даже они и поддержали его, то сделали это, вероятно, скрепя сердце. Хлебные излишки, имевшиеся у кулаков, были исчерпаны еще в первую кампанию, и теперь удар пришелся прямо по середняку, то есть по крестьянскому большинству, у которого еще что-то оставалось. В течение следующих двух месяцев активизация хлебозаготовительных мер и сопровождавшие ее „перегибы" вызвали в деревне широкое недовольство и спорадические восстания. Сообщения о волнениях в деревне и нехватка продовольственных продуктов привели к брожению среди рабочих в городах [57]. Хрупкое согласие среди членов Политбюро не могло вынести такого обострения обстановки, и в мае-июне раскол между бухаринцами и сталинистами оформился окончательно.

          До весны 1928 г. казалось, что Бухарин, Рыков и Томский считали возможным уладить разногласия в руководстве и пытались разрешить их внутри Политбюро. Теперь, однако, они - и в особенности Бухарин - были встревожены все возраставшим экстремизмом и бескомпромиссностью сталинской группы. Различия во мнениях делались все шире и превращались в систему. В центре полемики стояли противоположные   толкования текущих затруднений режима, примером которых служили зерновой кризис и шахтинское дело. Бухаринцы настаивали на том, что эти затруднения объяснялись действием вторичных факторов - неподготовленностью государственного аппарата, неудачным планированием, негибкой политикой цен и беспечностью местных работников [58]. Сталин и его окружение, с другой стороны, изображали  возникновение  трудностей как следствие обстоятельств объективного, структурного свойства, то есть пороков и самой природы нэпа. По утверждению Сталина, помимо попыток кулаков припрятать хлеб, зерновой кризис объясняется и тем, что единоличное крестьянское хозяйство зашло в тупик. И кризис, и шахтинское дело не были преходящими побочными результатами „плохого планирования" и „ряда ошибок", но свидетельствовали о неизбежном обострении классовой борьбы, и эту борьбу следовало довести до конца [59].

          Бухаринский подход требовал умеренных мер, в том числе помощи частным крестьянским хозяйствам, более гибкой политики цен и улучшения работы официальных учреждений. Сталинский - требовал жестких решений. У Сталина еще не было широких альтернатив господствующей бухаринской политике, однако он шел по другому пути, в направлении утверждения и узаконивания „государственной воли", включая принудительные „чрезвычайные меры" на всех фронтах. В связи с этим он принялся всячески порочить частное сельское хозяйство, объявив колхозы и совхозы единственным выходом из создавшегося
    346 >>
    положения [60]. Хотя дискуссия все еще вращалась вокруг сельского хозяйства, последствия ее для политики в области промышленности и подготавливавшегося тогда пятилетнего плана также были весьма важны. Подвергшийся перетряске аппарат ВСНХ под руководством Куйбышева уже выступил против осторожных экономистов Госплана, чьи взгляды на пропорциональное развитие и рыночное равновесие были сходны со взглядами Бухарина. К маю эхо развернувшейся вокруг планирования дискуссии докатилось до Политбюро [61]. Таким образом, на карту были поставлены вся экономическая программа партии и, уже не в первый раз, будущее большевистской революции.

          В своей совокупности предложения Сталина ставили под угрозу господствующее бухаринское понимание нэпа как системы гражданского мира и взаимовыгодных рыночных отношений между городом и деревней. Эти предложения находились в резком противоречии с убеждением правых в том, что трудности можно и должно решать „в обстановке и на базисе нэпа" [62]. Более того, как жаловался Бухарин, они искажали генеральную линию партии, всего лишь за четыре месяца до этого утвержденную XV съездом. Резолюции съезда были воплощением пересмотренной программы правых и обещали поворот влево к „наступлению на кулачество", создание на добровольной основе ограниченного коллективизированного сектора и плановое промышленное развитие с повышенным упором на производство средств производства, однако все эти задачи выражались вполне по-бухарински, умеренным языком, и определенно исключали крайние меры. Но Сталин теперь пытался узаконить свою вновь обретенную воинственность и переиначивал по-своему эти резолюции, представляя, к примеру, „чрезвычайные меры" как „нормальное" следствие антикулацкой резолюции съезда [63].

          Будучи убежденным в том, что сталинские пробные шары „идеологически дезориентировали партию" и перерастали „в новую политическую линию, отличную от линии XV съезда", Бухарин в мае-июне был вынужден вступить в борьбу. Он предостерег Политбюро, что хлебозаготовительные кампании настраивают против строя не только кулаков, но и все крестьянство в целом, вследствие чего под угрозу ставится программа индустриализации и само политическое будущее партии. Воображать, будто „все спасение в колхозах" - опасная чепуха. Бухарин призвал к прекращению чрезвычайных мер, серьезной помощи крестьянским хозяйствам и нормализации рыночной ситуации [64].

          Бухарин и его сторонники также начали облеченную в эзоповские выражения атаку на сталинские взгляды. Выступая 6 мая на VIII съезде ВЛКСМ, Бухарин критиковал безответственные
    347 >>
    призывы к „классовой войне" и некоему внезапному рывку в области сельского хозяйства. Три недели спустя он обрушился в своей эмоциональной статье на проповедников „индустриального чудовища", паразитирующего на сельском хозяйстве [65]. Такие молодые бухаринцы, как Марецкий и Астров, проявили меньше церемонности и в своих нападках поименно называли сталинцев младшего поколения, которые, стремясь спровоцировать партию на решительное столкновение с мужиком, отказались от идеи частного хозяйства в пользу коллективизации, основанной на „обнищании и разорении основных крестьянских масс", и которые приняли „чрезвычайные меры" „за новую политику партии", намереваясь проехать „на 107 статье к социализму" [66].

          Отношения между Бухариным и Сталиным соответственно ухудшались. Их совместные публичные выступления, несмотря на попытки сохранить видимость единства, становились едва прикрытыми столкновениями [67]. Словесная дуэль приняла острый оборот 28 мая, когда Сталин осмелился появиться в Институте красной профессуры - идеологическом лагере Бухарина, где выступил по поводу „хлебного фронта". Бичуя аргументы неназванных оппонентов как „пустую либеральную болтовню" и разрыв с ленинизмом, он сделал свое наиболее экстремистское публичное заявление на этот раз по вопросу о крестьянском хозяйстве. Аудитория великолепно поняла, кто именно является объектом его критики, и была совершенно ошеломлена. Примерно в то же время Бухарин стал в частных разговорах называть Сталина представителем неотроцкизма [68].

          Тем временем Бухарин пытался утвердить свое влияние в Политбюро. В записках, поддержанных также Рыковым, Томским и Углановым и адресованных членам Политбюро в конце мая и в июне, он подверг критике сталинский курс и подробно изложил свои собственные рекомендации. Бухарин утверждал, что вследствие возникших в Политбюро разногласий в нем нет „ни линии, ни общего мнения", и политика изо дня в день просто импровизируется, а поэтому на планируемом 4 июля Пленуме ЦК необходимо провести широкую дискуссию по всем спорным вопросам. Хотя Сталин принял „девять десятых" бухаринских рекомендаций, он не сдавался и настаивал на том, чтобы руководство снова выступило с единодушными резолюциями, что в конце концов и произошло. Бухарин жаловался, что Сталин применяет в Политбюро уклончивую и вероломную тактику, сочетавшую ничего не значащие уступки с показным товариществом, рассчитанную, однако, на то, „чтобы выставить нас раскольниками" [69].

          К концу июня, несмотря на видимость единства, в руководстве никто не претендовал на его существование, да и оснований для него не было. 15 июня сторонник правых заместитель
    348 >>
    наркома финансов М. Фрумкин отправил в Политбюро взволнованное письмо, в котором обстановка в деревне описывалась даже еще более пессимистически, чем ее представлял Бухарин. Фрумкин сообщил, что взгляды его „поддерживаются многими коммунистами". Политбюро проголосовало за то, чтобы распространить это письмо среди членов Центрального Комитета вместе со своим коллективным ответом. Сталин тут же нарушил это решение и послал личный ответ через Секретариат. Взбешенный Бухарин обвинил его в том, что он обращается с Политбюро как с совещательным органом при генсеке. Сталин пытался утихомирить его лестью: „Мы с тобой - Гималаи, остальные - ничтожества"; Бухарин процитировал его на „диком" заседании Политбюро, Сталин же громогласно все отрицал. Бывшие союзники больше друг с другом не разговаривали, и личные их отношения были полностью порваны. Бухарин теперь читал свои рекомендации вслух и отказывался представлять их в Политбюро в письменном виде: „Ему нельзя дать в руки ни одной бумажки". Он отзывался о Сталине с „абсолютной ненавистью", выраженной с откровением: „Это беспринципный интриган, который все подчиняет сохранению своей власти. Меняет теории в зависимости от того, кого он в данный момент хочет убрать" [70].

          Политические разногласия в большевистском руководстве снова обернулись борьбой за власть. Накануне июльского Пленума ЦК обе фракции Политбюро мобилизовали своих сторонников со стороны - „периферию", как выражался Сталин [71], и вступили в жестокую схватку. Десятью годами раньше Бухарин возглавил базировавшихся в Москве „левых коммунистов". Угланов и его помощники в Бюро Московского комитета ревностно и безоговорочно поддерживали Бухарина, Рыкова и Томского, используя свое положение в столице, обеспечивали организационную базу кампании против сталинской политики и поведения. Они договаривались со своими союзниками в партийных и правительственных органах, обрабатывали нерешительных и боролись со сталинскими аппаратчиками методами их же собственного аппарата [72]. Кроме того, в министерствах, профсоюзах, центральных партийных органах и учебных заведениях Бухарин, Рыков и Томский взялись за укрепление своего контроля, объединение сторонников и обуздание кампании самокритики, которая, как жаловался один из их союзников, являлась „для Сталина таким же громоотводом, каким когда-то для царизма был еврейский погром" [73]. Подспудная борьба сопровождалась словесной войной. В газетах, поддерживавших соперничающие фракции, нарастала эзоповская полемика; обе стороны тайно распространяли свои документы.

          349 >>

          Цель всей этой деятельности состояла в том, чтобы завоевать на свою сторону большинство в Центральном Комитете, состоявшем из семидесяти одного члена. По мере приближения июльского пленума борьба разгоралась все сильнее. Угланов и москвичи регулярно совещались с делегатами из провинции и, по всей видимости, провели основную работу по обработке их в пользу правых [74] Однако Бухарин также рассылал своих личных эмиссаров. Так, Слепков в июне отправился в Ленинград. В этой ключевой парторганизации другие бухаринцы Стецкий и Петровский (зав. отделом агитации и пропаганды Ленинградского губкома партии и редактор „Ленинградской правды") уже развернули агитационную деятельность [75].

          В обращении бухаринцев к членам ЦК подчеркивалась срочная необходимость решительно порвать с „чрезвычайными мерами" и рассматривалась вредная роль Сталина в их проведении. Утверждая, что эти меры дают все ухудшающиеся экономические результаты и создают чреватую опасностью политическую ситуацию в деревне, они настаивали на том, что никуда не годное проведение заготовительной кампании и прочие действия Сталина являются нарушением решений XV съезда партии и последовавших за ним пленумов и что Сталин несет ответственность за сложившееся тяжкое положение. Нападки бухаринцев на политическое самоуправство Сталина и на его „азиатскую политику" были составлены в сильных выражениях и, по-видимому, были направлены на смещение его с поста генсека (очевидно, на эту должность претендовал Томский, хотя, по логике вещей, кандидатом на нее мог быть и Угланов, активно добивавшийся смещения Сталина) [76]. Неприсоединившиеся делегаты „страшно боялись раскола" и „испугались, когда речь зашла о возможной смене Сталина", но бухаринцы поначалу были ободрены их поддержкой в политических вопросах, которая, несомненно, явилась следствием новых известий о крестьянских восстаниях [77].

          Весной и ранним летом 1928 г. политическое могущество правых должно было выглядеть вполне внушительным; это опровергает мнение о том, что Сталин уже являлся к тому времени всесильным генсеком, каким он сделался в последующие годы. В дополнение к престижу и влиятельности официальных должностей Бухарина, Рыкова и Томского, голоса их обладали значительным весом в исполнительных органах партии. В состоявшем из девяти членов Политбюро они опирались на поддержку принадлежавшего к правым Калинина и нейтралитет или нерешительность Ворошилова, Куйбышева и Рудзутака и надеялись заручиться большинством против Сталина и Молотова [78]. Ощутимое представительство москвичей и профработников также обеспечивало им большинство в Оргбюро и достаточно сильное меньшинство - двое против трех сталинистов - в самом
    350 >>
    Секретариате [79]. В случае решающего голосования в ЦК картина была бы менее ясной: Бухарин, по всей видимости, рассчитывал вначале разделить 30 голосов из 71 примерно поровну со Сталиным, если остальные останутся нейтральными [80].

          За пределами руководящих партийных органов правые казались еще сильнее. Профсоюзная „вотчина" Томского, претендовавшая выступать от имени 11 млн. рабочих, обеспечивала дополнительную организационную базу и представляла собой влиятельную общественную группу. Центральные наркоматы (в особенности Наркомзем, Наркомтруд, Наркомфин, Наркомпрос и Госплан), находившиеся под началом рыковского Совнаркома и игравшие главную роль в разработке и проведении социальной политики партии, все еще придерживались почти исключительно бухаринских взглядов [81]. Влияние правых распространялось даже на органы госбезопасности, которые теперь именовались ОГПУ. Сталин уже принялся налаживать в органах личные связи, которые послужат ему впоследствии (в 1928 г. Бухарин жаловался, что телефон его прослушивается и что за ним установлена слежка). Но если глава ОГПУ В. Менжинский поддерживал генерального секретаря, то два его заместителя, Г. Ягода и М. Трилиссер, склонялись к правым [82]. Наконец, что было весьма важно на данном этапе, бухаринцы контролировали органы, формировавшие партийное общественное мнение. Помимо высших учебных заведений и двух официальных органов Центрального Комитета (газеты „Правда" и журнала „Большевик"), Бухарин со своими союзниками держали в руках почти все крупнейшие столичные газеты, равно как и главную ежедневную газету второго города страны - „Ленинградскую правду". Сталин контролировал лишь одну важную московскую газету - „Комсомольскую правду", орган ЦК ВЖСМ [83].

          Как показали последующие события, политические позиции правых были куда более уязвимы, чем можно было ожидать, судя по занимаемым ими постам и по числу их союзников. В числе прочего, в нескольких важнейших аспектах стали давать себя знать преимущества, обретенные Сталиным в течение шестилетнего манипулирования партийным Секретариатом: в каждой „вотчине" правых имелось сильное сталинистское меньшинство; практически все поначалу колебавшиеся руководители перешли на его сторону; за ним шло подавляющее большинство руководителей второго ранга, в особенности партийных секретарей, являвшихся кандидатами в члены высоких руководящих органов, в том числе в Политбюро и ЦК [84]. Если Бухарин и его друзья формально господствовали в важнейших органах однопартийного государства и монополизировали символы его власти, то Сталин контролировал могущественный, находящийся
    351 >>
    в тени кабинет, „партию в партии" [85]. Когда равновесие сил в верхах, особенно в Политбюро, стало смещаться в пользу Сталина, его сторонники взялись повсеместно вытеснять с насиженных мест руководителей, верных правым или симпатизировавших им, причем этому процессу способствовало десятилетие бюрократической централизации и беспрекословного исполнения начальственных приказаний.

          Однако когда 4 июля начался Пленум Центрального Комитета, то и участникам, и сторонним наблюдателям все еще представлялось, что у правых имеется перевес. Этим можно объяснить нежелание Сталина идти на столкновение и его многочисленные уступки по кардинальным вопросам [86]. Этим также объясняется то обстоятельство, что Бухарин был поражен происходившим на пленуме, официальные решения которого имели мало отношения к событиям, в действительности развернувшимся во время недельных заседаний. На первый взгляд бухаринцы одержали победу. Хотя главная резолюция являлась компромиссной, она была составлена (в последний раз) в духе правых. В ней подтверждалось право индивидуальных крестьянских хозяйств на существование, подчеркивалась важность их роли при нэпе, давалось обещание прекратить кампании „чрезвычайных мер" и провозглашалось, вопреки возражениям со стороны Сталина, повышение цен на зерно. Резолюция была выдержана в таких примирительных тонах, что высланные левые оппозиционеры выражали сожаление по поводу торжества правых. Троцкий предсказывал, что Бухарин и Рыков скоро станут травить Сталина как троцкиста, точно так же, как Сталин травил Зиновьева [87].

          На самом-то деле Бухарин понимал, что пленум ознаменовал крупную неудачу правых. Теперь раскол частично выплыл на поверхность в Центральном Комитете [88]. Если руководители из Политбюро продолжали сохранять хорошую мину при плохой игре и, главным образом, критиковали друг друга косвенно, то сторонники их обменивались острыми недвусмысленными выпадами. Молотов, Микоян и Каганович выступали в пользу Сталина, а Стецкий, Сокольников и Осинский - в пользу правых (Осинский, в течение многих лет принадлежавший к левому крылу партии, теперь возобновил политическое содружество с Бухариным, ведущее свое начало от их московской молодости). По мере развертывания ожесточенной дискуссии по крестьянскому вопросу надежды правых на большинство начали исчезать. Бухарин рассчитывал на поддержку имевших большой вес делегаций с Украины и из Ленинграда, однако те отказались вмешаться в спор, а ленинградцы открыто отмежевались от Стецкого, бывшего членом их собственной делегации [89]. Многие делегаты были искренне озабочены нарастающей волной крестьянских волнений и проявляли колебания, но не хотели
    352 >>
    резко критиковать Сталина или одобрить широкие уступки крестьянству за счет индустриализации. Они не были настроены просталински, однако отошли и от правых; в лучшем случае, как полагал Бухарин, они „еще не понимали глубины разногласий". Более того, выяснилось, что правые утратили большинство в Политбюро. По отзыву Бухарина, „Ворошилов и Калинин изменили нам в последний момент. Я думаю, что Сталин держит их какими-то особыми цепями" [90].

          Почувствовав настроение делегатов, сталинская группа осмелела. Молотов открыто критиковал редакционные статьи „Правды" по поводу заготовительной кампании и, таким образом, косвенно и самого Бухарина. Каганович защищал „чрезвычайные меры" с таким рвением, что оправдывал их „во все времена и при всех обстоятельствах" [91]. Перед концом пленума Сталин и Бухарин выступили с программными речами. Терявший уже энтузиазм Бухарин попытался расшевелить Центральный Комитет. Он утверждал, что никакая продолжительная программа индустриализации невозможна без процветающего сельского хозяйства, которое в данный момент катится к упадку из-за реквизиций. Более того, столкнувшись с „волной массового недовольства" и „единым фронтом села против нас", строй оказался на грани полного разрыва с крестьянством: „Мы имеем перед собой два звонка, а третий на очереди" [92]. Возбужденные сталинисты обозвали его паникером. На генсека это выступление тоже не произвело большого впечатления. Он отмахнулся от предупреждения правых, назвав их философию безрадостной, а самих их „капитулянтами", и говорил о классовой войне и коллективизации, а затем вдруг привел теоретическое обоснование новой, неконкретизированной еще политики в крестьянском вопросе: поскольку у Советской России нет колоний, крестьянство должно платить "нечто вроде „дани"" в фонд индустриализации. Бухарин был совершенно поражен. Его бывший союзник взял на вооружение не только аргументацию Преображенского, но и его драконовскую риторику [93].

          Формально пленум ничего не изменил. Бухарин и его союзники не потерпели прямого поражения, резолюции были по большей части выдержаны в их духе, а большинство делегатов были скорее сбиты с толку, нежели побуждены встать на чью-то сторону. Однако Бухарин чувствовал, что правые оказались в опасном положении. Обладая меньшинством в Политбюро и оказавшись не в состоянии объединить вокруг себя Центральный Комитет, они стояли лицом к лицу с безжалостным, искусным противником. Они считали, что он намерен их „зарезать" и что „политика Сталина ведет к гражданской войне. Ему придется заливать кровью восстания" [94]. Испуганный таким оборотом дела Бухарин предпринял отчаянный шаг, который, когда о нем стало известно, вызвал губительные последствия. В нарушение
    353 >>
    партийной дисциплины он пошел на личные контакты с опальной оппозицией Зиновьева и Каменева. 11 июля, за день до закрытия пленума, он тайно посетил Каменева.

          О том, что произошло между ними, мы знаем из отрывочных записей Каменева, которые попали к троцкистам и были ими тайно опубликованы полгода спустя [95]. Поверив инспирированным Сталиным слухам о том, что генсек сам намеревается пойти на примирение с левыми, Бухарин пришел с целью привлечь Зиновьева и Каменева на свою сторону или убедить их сохранять нейтралитет. Он, Рыков и Томский согласились в том, что „было бы гораздо лучше, если бы [мы] имели сейчас в Политбюро вместо Сталина Зиновьева и Каменева... Разногласия между нами и Сталиным во много раз серьезнее всех бывших у нас разногласий с вами". Когда Бухарин, который был „потрясен чрезвычайно", излагал Каменеву историю раскола, он „порой производил впечатление человека, знающего, что он обречен". Бухарина преследовала подлость Сталина-„Чингисхана", линия которого „губительна для всей революции". Очутившийся в гамлетовской ситуации Бухарин хотел, но не мог вести борьбу в открытую, ибо запуганный Центральный Комитет выступил бы против всякого виновника открытого раскола. „Мы скажем - вот человек, который довел страну до голода и гибели. А он - они защищают кулаков и нэпманов". Бухарин мог надеяться лишь на то, что его осторожные действия или какие-то внешние события покажут членам ЦК губительную роль Сталина. С этими словами он ушел, взяв с Каменева клятву хранить все в тайне и предупредив его, что за ними следят. В течение этого года они встретятся еще дважды, с чувством все той же подавленности и бесцельности [96].

          Июльский пленум явился поворотным пунктом борьбы. Хотя он не принес Сталину решающей политической победы и не уполномочил его проводить свою собственную программу, он придал ему смелости и оставил правых в руководстве в меньшинстве. Сталин все еще бился над выработкой своей собственной политической линии и не имел пока уверенности в своем политическом могуществе, а правые молчаливо соглашались на сокрытие раскола, так что видимость единства в Политбюро продолжала сохраняться. Но преимущество было теперь на стороне Сталина, который воспользовался им в другой области. 17 июля в Москве открылся VI Всемирный конгресс Коминтерна, длившийся шесть недель. В течение всего этого времени шла жестокая схватка между бухаринцами и сталинистами за главенство в этой международной организации и в проведении коммунистической политики за границей.

          Как выяснилось, летом 1928 г., когда полностью выявились дискуссионные вопросы, речь шла о политике Коминтерна за предыдущие семь лет и особенно о том, как Бухарин осуществлял
    354 >>
    коминтерновскую стратегию единого фронта начиная с 1925-1926 гг. Эта дискуссия разворачивалась так же, как и спор по вопросам внутренней политики. Пересмотр линии Коминтерна начался еще по инициативе Бухарина в 1927 г. после провалов в Китае и на Западе. И здесь он воспринимал поворот влево не как резкий разрыв, а как умеренное изменение политической линии в направлении более независимой коммунистической деятельности и менее активного сотрудничества в верхах с европейскими социал-демократами. В конце 1927 г. раздались голоса, призывавшие к большей воинственности, однако власть Бухарина в Коминтерне и его политическая линия впервые подверглись прямым нападкам лишь в 1928 г. при поддержке, а затем и активном вмешательстве Сталина. Разведка боем произошла без большого шума в феврале и в марте на заседании ИККИ и на IV конгрессе Профинтерна [97]. До начала июля Сталин уже открыто критиковал - скорее всего на Пленуме ЦК - составленный Бухариным проект программы Коминтерна (третий и наиболее далеко идущий с 1922 г.), которую должен был утвердить предстоящий конгресс. „Программу во многих местах мне испортил Сталин", - сказал Бухарин Каменеву [98].

          Борьба по вопросам международной политики развернулась вокруг противоречивых оценок состояния „здоровья" капитализма на Западе и вероятности скорого образования революционной ситуации. Таким образом, она вылилась в разногласия по поводу природы „третьего периода", начало которого было официально провозглашено и по-разному определено в 1927 г. Вкратце сталинисты теперь утверждали, что развитые капиталистические страны, от Германии до США, находятся на краю глубокого внутреннего кризиса и революционных потрясений. Исходя из этого, они выводили три тактических требования. Во-первых, зарубежным коммунистическим партиям следует быть готовыми к битве и для этого взять радикально независимый курс, отказаться от какого бы то ни было сотрудничества с социал-демократами и, более конкретно, создать повсеместно соперничающие профсоюзы. Во-вторых, они должны избавиться от влияния реформистов на рабочий класс, объявив главным врагом рабочего движения социал-демократические партии, которые, по утверждению сталинистов, переходят от символического реформизма к „социал-фашизму". В-третьих, всем компартиям полагается подготовиться к революционной битве очищением своих рядов от инакомыслящих, особенно от „правых уклонистов", которые в новых условиях представляют собой главную угрозу изнутри [99].

          Это уже был решительный отход от коминтерновской политики Бухарина. Как мы уже видели, его оценка ситуации в развитых капиталистических странах, пересмотренная и выдвину-
    355 >>
    тая в 1926-1927 гг. и затем на VI конгрессе Коминтерна, вытекала из его довоенной теории „государственного капитализма". Капитализм „третьего периода" характеризовался, по Бухарину, не внутренним разложением, а дальнейшей стабилизацией на более высоком техническом и организационном уровне. Революционные потрясения неизбежны, однако они произойдут на Западе в результате „внешних противоречий", как следствие империалистичекой войны, а не благодаря изолированным внутренним кризисам. В связи с этим, по мнению Бухарина и его последователей, утверждение о том, что западный капитализм стоит на грани революционного взрыва, было „в корне неправильно, политически вредно и грубо ошибочно"; выдвигать его - значило „утерять ... контакт с действительными отношениями" [100]. Продолжающееся развитие государственно-капиталистических систем требовало единения рабочего класса, а не донкихотских сектантских авантюр, чреватых изоляцией компартий и трагедией для рабочего класса [101].

          Химерическое представление о социал-демократии как о „социал-фашизме", выдвинутое в начале 20-х гг. Зиновьевым и превращенное Сталиным в политическую концепцию, приведет к особенно трагическим последствиям. В 1928 г. фашизм был для коммунистов всего-навсего расплывчатым и малоизученным реакционным явлением, отождествлявшимся, главным образом, с Италией Муссолини. Опасность гитлеризма была еще очень далеко. В отличие от большинства коминтерновских новшеств идея о том, что социалисты состоят в некотором родстве с фашистами и представляют еще большее зло, по всей видимости, пришлась Сталину по душе задолго до этого. В 1924 г. он произнес фразу, которой было суждено сделаться ритуальным лозунгом коминтерновских провалов 1929-1933 гг.: „Социал-демократия есть объективно-умеренное крьло фашизма... Это не антиподы, а близнецы" [102].

          Хотя дискуссия 1928 г. по поводу социал-фашизма не освещалась в печати, представляется очевидным, что Бухарин возражал против принятия такой концепции в качестве руководящего политического принципа [103]. Он сам во многом содействовал тому, что большевики враждебно относились к вождям социал-демократии с 1914 г., и его нынешние воззрения не исключали выпадов против них как ренегатов и столпов капиталистического строя. Они, однако, исключали сбрасывание со счетов социал-демократических партий и профсоюзов, представлявших подавляющее большинство европейских рабочих, как „социал-фашистов" и главнейшего врага рабочего движения. Интересы политического компромисса на VI конгрессе Коминтерна, очевидно, заставили его признать, что „социал-демократии свойственны социал-фашистские тенденции". Однако он немедленно добавил, что „было бы неразумно валить социал-демократию в одну кучу
    356 >>
    с фашизмом". Более того, он предвидел скрытый вывод о том, что коммунисты могут объединиться с фашистами против социалистов, и оспаривал его: „В нашей тактике не исключена возможность обращения к социал-демократическим рабочим и даже к некоторым низовым организациям социал-демократии, что же касается фашистских организаций, то к ним мы не можем обращаться" [104].

          Каждый из этих политических диспутов проходил в ожесточенных спорах на закрытых заседаниях VI конгресса Коминтерна, который фактически состоял из двух конгрессов. Как политический секретарь и номинальный глава Коминтерна Бухарин властвовал на официальном открытом конгрессе. Он открывал и закрывал заседания, выступил с тремя основными докладами и принимал всяческие почести и бурные овации. Внешне это выглядело как вершина его карьеры в международном движении. За кулисами, однако, происходил „коридорный конгресс", направленный против его власти и политической линии и отдававшийся слабым эхом в различных публичных выступлениях. Он начался, когда сталинское большинство русской делегации изменило тезисы главного бухаринского выступления, и охватил крупнейшие зарубежные делегации, которые раскололись (по принципиальным или карьеристским соображениям, либо из привычки подражать русской партии) на бухаринские и сталинские фракции. На конгрессе стали распространяться всякие слухи, поскольку сталинские агенты начали нашептывать, что Бухарин страдает „правым уклонизмом" и „политическим сифилисом" и что его ждет Алма-Ата, место ссылки Троцкого. Две недели спустя шум на „коридорном конгрессе" настолько усилился, что советское Политбюро сочло необходимым сделать коллективное заявление, отрицавшее наличие раскола в его рядах. Вряд ли кто-нибудь поверил в это опровержение, и антибухаринская кампания продолжалась с прежней силой [105].

          Результаты официального конгресса часто толкуются неверно. Он не принял решения о новом ультралевом курсе. Это произошло годом позже при единоличном правлении Сталина. Летом 1928 г. в руководстве важнейших заграничных партий все еще имелись сильные группировки, иногда составлявшие большинство, которые поддерживали Бухарина или по каким-то другим причинам не симпатизировали радикальным предложениям Сталина. Среди них были немецкие коммунисты, окружавшие Генриха Брандлера, Августа Тальгеймера и Артура Эверта, официальное руководство американской компартии во главе с Джеем Ловстоном и итальянское коммунистическое руководство во главе с Пальмиро Тольятти (Эрколи) [106]. Единодушные резолюции конгресса, равно как и его программа, были, таким образом, следствием с трудом достигнутых компромиссов и, несмотря на содержавшиеся в них поразительные
    357 >>
    противоречия, являлись главным образом бухаринскими [107]. Впоследствии бухаринцы будут с полным основанием утверждать, что экстремистский курс 1929-1933 гг. представляет собой искажение решений VI конгресса Коминтерна [108].

          И тем не менее конгресс ознаменовал очередную важную победу Сталина. Он дал ему три преимущества. Во-первых, двусмысленные формулировки его резолюций серьезно компрометировали бухаринскую международную политику и обеспечивали подобие правомочности экстремистской линии Сталина, которая уже начинала обретать форму. Во-вторых, „коридорный конгресс" перетянул многих зарубежных коммунистов на его сторону, мобилизовал сильные просталинские фракции в крупнейших партиях и по существу положил конец бухаринскому контролю над коминтерновскими делами. После закрытия конгресса 1 сентября Бухарину остались верны лишь три значительные фигуры из состава его постоянного московского аппарата: швейцарец Жюль Эмбер-Дро, немка Клара Цеткин и итальянец Анжела Таска (Серра) [109]. В-третьих, главная уступка Бухарина на конгрессе принесла ему больше всего вреда. Отказавшись от своих прежних формулировок, он поддержал сталинский тезис о том, что „центральную опасность (в Коминтерне) теперь представляет правый уклон". Он пытался свести эту уступку к минимуму, представляя „правый уклонизм" некоей безличной тенденцией, с которой следует бороться идеологическими, а не организационными методами, и цитируя неопубликованное письмо Ленина, адресованное ему и Зиновьеву в начале 20-х гг.: „...если вы будете гнать всех не особенно послушных, но умных людей и оставите у себя лишь послушных дураков, то партию вы загубите наверняка". Эти оговорки никак не помогли Бухарину. Теперь Сталину только оставалось применить хулительную категорию „правого уклона" к русской партии и погубить самого Бухарина [110].

          После окончания конгресса Коминтерна между бухаринцами и сталинистами остались жестокие разногласия по поводу международной политики, но фокус дискуссии снова переместился на внутренние дела. Вне сферы разногласий пока еще находился один важнейший вопрос - темпы и методы индустриализации. Он всплыл 19 сентября, когда Куйбышев, выступавший от имени сталинской фракции, провозгласил новую программу индустриализации. Переработанная бухаринская программа, принятая на XV съезде, ставила далеко идущие цели, однако была составлена в сдержанном духе. В ней делался упор на сбалансированное развитие промышленности и сельского хозяйства, на производство предметов потребления и средств производства и недвусмысленно отвергалась формула - „максимум вложений
    358 >>
    в тяжелую индустрию" [111]. Куйбышев безоговорочно поддержал эту формулу, которая до сих пор была боевым кличем левых. Он заявил, что кризисы и опасности как внутри страны, так и за ее пределами требуют резкого ускорения и концентрации капиталовложений в тяжелую промышленность любой ценой, включая нарушение устойчивости экономики и активное сопротивление населения [112]. Несколько недель спустя Сталин выложил свои собственные соображения на этот счет и подвел под новую философию индустриализации исторические основания. Он пояснил, что необходимость максимальных капитальных вложений в промышленность диктуется традиционной отсталостью России. Он напомнил своим слушателям-партийцам о Петре Великом (еще одном революционере сверху), который, пытаясь выбраться из этой отсталости, „лихорадочно строил заводы и фабрики для снабжения армии и усиления обороны страны" [113].

    Бухарин ответил своей знаменитой статьей „Заметки экономиста" [114]. ВСНХ во главе с Куйбышевым уже приступил при поддержке Сталина и смятении правых к расширению задач намечавшейся пятилетки. „Заметки экономиста" содержали полную аргументацию по этому политическому вопросу. Бухарин снова повторил убеждение правых в необходимости пропорционального, „более или менее бескризисного развития" и плана, который бы определил и обеспечил „условия подвижного экономического равновесия" между промышленностью и сельским хозяйством и в рамках самого промышленного сектора. Он защищал существующий уровень капиталовложений, однако возражал против какого-либо его увеличения. Далее он выступил с детальным обличением „авантюризма" Сталина и Куйбышева.

          Два обстоятельства особенно вывели его из себя. Увеличение капиталовложений без надлежащего подъема сельского хозяйства, а тем более в разгар сельскохозяйственного кризиса, означало небрежение важнейшей основой промышленности и должно было привести к всеобщей разрухе. Более того, в дополнение к нехватке хлеба и технических культур промышленность уже отставала от своих собственных возросших потребностей, приводя к острому дефициту материалов и образованию многочисленных узких мест. Дальнейшее повышение капитальных затрат могло лишь сорвать завершение начатых строительных объектов, пагубно отозваться на всем промышленном секторе и в конечном счете снизить темп развития. Вместо этого следовало установить верхний предел промышленного развития и целесообразно расходовать соответствующие средства на „реальное" строительство, „ибо из „будущих кирпичей" нельзя строить „настоящие фабрики" ". По поводу бравады сталинских индустриализаторов Бухарин добавил: ,,...можно бить себя в
    359 >>
    грудь, клясться и божиться индустриализацией, проклинать всех врагов и супостатов, но от этого дело ни капельки не улучшится".

          Когда „Заметки экономиста" появились в „Правде" 30 сентября 1928 г., они вызвали большое брожение в партии. Хотя мишенью их оставались неназванные по именам сверхиндустриализаторы троцкистского толка, эта длинная и составленная в сильных выражениях полемическая работа была явным выпадом против сталинской группы. В „Заметках" Бухарин ближе всего подошел к приданию гласности происходившей борьбы. Его сторонники распространяли статью и рекомендовали ее как руководство к действию, тогда как сталинисты, тайно пытавшиеся ее запретить, начали в печати кампанию в защиту своего подхода к индустриализации. 8 октября сталинское большинство в Политбюро, вопреки возражениям Бухарина, Рыкова и Томского, осудило публикацию статьи „без ведома ЦК" [115]. Политические разногласия теперь охватывали все вопросы и, по-видимому, не оставляли места для компромисса. Разрешить их могло только решающее политическое столкновение.

          В конце лета и осенью 1928 г. Сталин, заручившись санкцией большинства в Политбюро, перешел в наступление и безжалостно двинулся на устранение политической базы правых. Начались грубые попытки подорвать власть Рыкова в высших государственных органах; был уволен ряд сочувствовавших правым руководящих работников из Москвы и республик. В частных разговорах Сталин чернил Томского как "злого человека и не всегда чистоплотного" (безусловно, классический образчик лицемерия); его профсоюзное руководство критиковалось в сталинистской печати за всевозможные прегрешения, в том числе за препятствование росту производительности труда [116]. То же самое происходило в августе и сентябре в московской парторганизации, где на Угланова и поддерживавших его секретарей райкомов обрушился огонь кампании „самокритики", направленный против „правого оппортунизма" [117]. Тем временем бухаринское партбюро Института красной профессуры было наконец заменено сталинистами. А в Коминтерне все сужающийся круг сторонников Бухарина вел безнадежную борьбу за контроль над аппаратом Исполнительного Комитета, тогда как сам он был не в силах прекратить наступление против коминтерновских „правых", особенно в важнейшей германской компартии [118].

          Столь же большое значение имел захват Сталиным ведущих партийных органов печати. После того как Петровский подверг критике речь генсека о „дани" на крестьян, его в дисциплинарном порядке перевели с должности редактора „Ленинградской правды" в крошечную провинциальную газету [119]. Примерно в то же самое время, скорее всего в августе или в сентябре,
    360 >>
    молодые бухаринцы - редакторы „Правды" и „Большевика": Слепков, Астров, Марецкий, Зайцев и Цетлин - были смещены со своих должностей и заменены сталинистами. Бухарин оставался главным редактором „Правды" и вместе с Астровым все еще входил в редколлегию „Большевика", состоявшую из семи человек, однако он больше не определял редакционную политику и содержание публикаций [120]. Такой поворот событий имел огромное значение. Вплоть до осени эти авторитетные издания Центрального Комитета разъясняли дискутируемую политику в бухаринском духе, таким образом умеряя официальный голос партийного руководства и регулируя его линию для низовых работников [121]. Теперь же, хотя все еще появлялись выпадающие из общего хора статьи и речи бухаринцев, официальный голос партии стал сталинистским. Этот поворот совпал с началом в середине сентября резкой кампании в печати против все еще непоименованных носителей „правой опасности" в партии. Такая прозрачная анонимность не вуалировала неофициальную кампанию против правых: к октябрю сталинисты уже исподтишка вешали Бухарину ярлык „паникера" и „врага индустриализации и коллективных хозяйств" [122].

          Несмотря на то что все эти события сильно подорвали позиции Бухарина, они не изменили непосредственно шаткого соотношения сил в Центральном Комитете, в котором именно и должен был решиться исход борьбы. Здесь ключевую роль играла московская парторганизация, которая продолжала безнаказанно выступать против Сталина, что не могло пройти мимо внимательного взгляда партийных секретарей по всей стране. После июльского пленума москвичи твердо защищали бухаринскую политику, в том числе и в области легкой промышленности, в которой они были особо заинтересованы. Угланов, бывший стойким и решительным противником, даже перешел в контрнаступление. Вместе со своими сподвижниками он начал кампанию в прессе, убеждая антисталинистов не бояться слова „уклон", называя разговоры о правой опасности „клеветой" и „слухами" и косвенно намекая, что Сталин является нерадивым генеральным секретарем [123]. Их смелость беспокоила даже Бухарина, который предостерегал Угланова, дававшего повод Сталину для вмешательства в московские дела [124].

          Учитывая эффективность углановской политической машины в прошлом, надо признать, что Сталину удалось замечательно быстро свергнуть московское партийное руководство. В первые недели октября Угланов столкнулся с повальным неповиновением в партийных низах, оказался не в состоянии сменять и перемещать работников в своей собственной организации и вынужден был сместить двух своих наиболее активных секретарей райкомов, Рютина и Денькова. Безнадежность его положения проявилась на широком заседании Московского комитета, проходившем
    361 >>
    18-19 октября. Лица, подстрекаемые и санкционируемые директивами сталинского центрального аппарата, подвергли резкой критике деятельность Угланова в московской парторганизации и его терпимое отношение к „уклонам от правильной ленинской линии". 19 октября на совещании выступил сам Сталин, говоривший тоном победителя. Смысл его речи сводился к настоятельной необходимости неуклонной борьбы с существующей „в партии правой, оппортунистической опасностью", а также с теми коммунистами, которые принадлежат к „примиренческому течению в отношении правого, открыто оппортунистического уклона". Сделав скидку на то, что вероотступничество является еще лишь „тенденцией, склонностью" и не назвав еретиков по именам, он тем не менее указал на серьезность угрозы: „... несомненно, что победа правого уклона в нашей партии развязала бы силы капитализма, подорвала бы революционные позиции пролетариата и подняла бы шансы на восстановление капитализма в нашей стране" [125].

          Оказавшиеся в меньшинстве и разбитые наголову Угланов с несколькими помощниками выступили с более или менее покаянными речами, но это им не помогло. Последующее смещение ряда работников с высоких постов положило конец их главенству в московской парторганизации (19 октября). Угланов и его заместитель Котов продержались на своих постах до 27 ноября, когда их официально заменили Молотовым и К. Бауманом. Последовала массовая чистка сторонников Бухарина и сочувствовавших ему работников на всех уровнях московской организации [126]. Полнота разгрома старого московского руководства символизировалась тем обстоятельством, что опалы не избежал даже М. Лядов, ректор Коммунистического универсистета им. Свердлова и уважаемый член Московского комитета, состоявший в партии с момента ее основания и являвшийся одним из создателей московской партийной организации [127].

          Сталинская расправа над москвичами была тяжким ударом для Бухарина, Рыкова и Томского и, возможно, решающим эпизодом борьбы за власть. Помимо того, что этот разгром лишил их наиболее важной организационной базы, он сделался показательным примером для нейтральных или колеблющихся членов Центрального Комитета по всей стране. Он произошел за месяц до ноябрьского пленума и продемонстрировал, что даже крупнейшая парторганизация страны, руководимая кандидатом в члены Политбюро и семью членами ЦК и находящаяся в союзе с влиятельной тройкой в Политбюро, не смогла противостоять сталинскому центральному аппарату. Все парторганизации получили инструкции изучать московские документы [128]. Какие бы сомнения не имелись у некоторых партийцев относительно сталинской политики, никто не был готов пойти на такой же риск.

          362 >>

          Бухарин безучастно наблюдал за всеми этими событиями со стороны. Его обычный летний отпуск был отложен из-за конгресса Коминтерна, так что он отправился из Москвы в Кисловодск в начале октября. Он вел себя примерно так же, как Троцкий в 1924 г.: оставался на Кавказе, пока громили его союзников и друзей, и не только не оказывал открытого сопротивления, но (насколько об этом можно судить по документам) даже не сделал ни одного символического жеста, чтобы придать им воодушевления. Его олимпийское спокойствие было наконец нарушено в первую неделю ноября, когда он узнал, что Рыков идет на попятную в дискуссии, ведущейся в Политбюро по поводу плана индустриализации на 1928-1929 гг. Бухарин немедленно вылетел в Москву; по дороге его самолет дважды задерживался сталинскими агентами, делавшими вид, что их очень беспокоит здоровье Бухарина. Наконец он прибыл в Москву 7 ноября. Боевой дух вернулся к нему [129].

          Последовала неделя бурных заседаний Политбюро, подготавливавших Пленум ЦК, который должен был состояться 16 ноября. На этих заседаниях произошла новая серия яростных стычек между Бухариным и Сталиным. Бухарин призывал к коренному повороту политической линии, в том числе к уменьшению предложенных Сталиным капитальных затрат и снижению чрезмерного карательного налогообложения зажиточных крестьян. Затем он предъявил политический „ультиматум" с требованием решительно прекратить кампанию и организованные преследования, направленные против него и его сторонников. Когда Сталин уклонился от официального обсуждения этих требований, Бухарин назвал его „мелким восточным деспотом" и вышел из комнаты. Через несколько минут он, Рыков и Томский подали написанные заранее заявления об отставке. Сообщают, что, принимая эти заявления, Сталин „был бледен" и „руки у него тряслись". Он не был готов пойти на разрыв с открытой бухаринской оппозицией и рисковать своей, еще не совсем оформившейся политикой и согласился на компромисс [130].

          И снова, с прежней неотвратимостью, сталинские уступки и бухаринские победы оказались пустым звуком. В обмен на номинальную поддержку Бухариным, Рыковым и Томским принятых на пленуме резолюций и предоставленное Рыкову право выступить на пленуме с тезисами по индустриализации Сталин, видимо, согласился несколько уменьшить капиталовложения и прекратить преследования сторонников Бухарина. Первая его уступка была настолько минимальной, что явилась крупным поражением правых, а второе обещание он просто игнорировал [131]. В соглашение входило также, по всей видимости, назначение Угланова наркомом труда, что тоже было сомнительным успехом для правых, поскольку он сменил на этом посту буха-
    363 >>
    ринского союзника - сотрудника Томского Шмидта. В любом случае должность Угланова давала ему мало власти, и пробыл он на ней недолго [132].

          Достигнутый компромисс дал фракциям в Политбюро возможность проявить мнимое единодушие на Пленуме ЦК. Однако видимость эту соблюдали без особого рвения, а заседания пленума принесли правым явное поражение. Осторожный доклад Рыкова о промышленности был встречен шумным неодобрением сторонников генсека [133]. Затем Сталин выступил с речью, выдержанной в более резких, чем когда-либо, тонах, на тему „о необходимости иметь побольше капитальных вложений" (иначе гибель и опасность „правого уклона"). Что еще более важно, хотя резолюции пленума отражали бухаринское влияние (или сталинскую нерешительность) в области сельского хозяйства, они впервые были в значительной степени сталинскими по содержанию. Они одобряли сталинский подход к индустриализации, называли „правый уклон и примиренчество" главной опасностью и объявляли первую после 1921 г. широкую партийную чистку - на этот раз еще бескровное удаление нежелательных элементов. Хотя последняя резолюция была направлена против „чуждых элементов", не могло быть сомнений, кто является ее настоящей мишенью [134]. Будучи не в состоянии вмешаться в происходящее, но не желая своим присутствием санкционировать решения, Бухарин бойкотировал пленум [135].

          Если вообще нужны были дополнительные доказательства, то бесполезность компромисса со Сталиным была снова продемонстрирована месяц спустя, когда он завершил завоевание „вотчин" Бухарина и Томского. Во время одного из своих редких выступлений в Коминтерне он лично подал сигнал к захвату этой международной организации. Это произошло на заседании ИККИ 19 декабря. На повестку дня был поставлен вопрос о твердой антисталинской оппозиции в руководстве немецкой компартии. Заклеймив „трусливый оппортунизм" бухаринских сторонников в Исполкоме - Эмбер-Дро и Таски, Сталин предложил изгнать из партии немецких правых и „примиренцев": „...нельзя терпеть дальше существование таких людей в составе Коминтерна" [136]. Несмотря на протесты Бухарина в Политбюро, скоро последовала волна исключений, затронувшая, в числе прочих, Брандлера и Тальгеймера. Параллельно шла подготовка к репрессиям и в других партиях, и в 1929 г. произошли массовые исключения зарубежных коммунистических руководителей, бывших союзниками Бухарина или сочувствующих ему [137]. Сталинский захват центрального аппарата Коминтерна символизировала фигура Молотова, пришедшего там к власти и не обладавшего необходимыми данными для работы в области международной политики, как и сам Сталин.

          364 >>

          Падение Томского, чему предшествовала такая же закулисная подрывная деятельность, как и в московской парторганизации, произошло на VIII съезде профсоюзов 10-24 декабря. К началу ноября сталинская кампания дискредитации руководства спровоцировала жалобы со стороны профсоюзных работников на „такую атмосферу, что совершенно невозможно работать" [138]. После открытия съезда Томский и его сторонники в руководстве профсоюзов оказались в меньшинстве среди партийных делегатов, контролировавших повестку дня, и потерпели поражение по двум важнейшим вопросам. В первом случае речь шла об одобрении ноябрьских резолюций Центрального Комитета и, таким образом, официальном согласии профсоюзов с политикой индустриализации, против которой яростно выступало их руководство [139]. Итог борьбы решался в кругу партийцев, но она продолжалась намеками и в дебатах на официальном съезде. Если возглавляемые Куйбышевым сталинисты пели хвалу повальной индустриализации, то Томский и его сотрудники возражали против кампании индустриализации, которая измотает рабочий класс и превратит профсоюзы в „арестные дома". Лебединой песней Томского и возглавляемого им руководства была защита традиционной роли профсоюзов времен нэпа: „...профсоюзы существуют для обслуживания масс" - принцип, который теперь отвергался как „узкая цеховщина" и аполитичный подход. Наступающий порядок был провозглашен новым сталинским лозунгом: „Профсоюзы - лицом к производству!" [140].

          Десятилетие профсоюзного руководства Томского закончилось вторым его поражением. По распоряжению Политбюро делегаты-партийцы проголосовали за кооптацию в Центральный совет профсоюзов пяти членов, назначенных Сталиным. Томский попытался блокировать кандидатуру Кагановича, заявив, что таким образом создается „двоецентрие" и что профсоюзам навязывается „политкомиссар". Потерпев поражение, Томский 23 декабря снова подал заявление об отставке. Заявление было отвергнуто, но он отказался вернуться на свой пост и оставался главой профсоюзов лишь номинально [141]. Томский и почти все профсоюзные руководители (большинство из них, как и сам Томский, были зачинателями большевистского профсоюзного движения) были официально смещены со своих постов в июне 1929 г. Ниспровержение это было настолько массовым и беззаконным, что Каганович счел нужным дать объяснение: „Могут сказать, что это нарушение пролетарской демократии, но, товарищи, давно известно, что для нас, большевиков, демократия - не фетиш..." [142].

          В ноябре-декабре Бухарин, Рыков и Томский перестали быть ведущими членами разделенного руководства, принимавшего решения путем компромисса, и стали оппозиционным меньшинством
    365 >>
    сталинского Политбюро, безвластным и оказывающим все меньше влияния на политические решения. Если не считать Рыкова, роль их стала менее, чем минимальной. Бухарин формально оставался редактором „Правды" и политическим секретарем Коминтерна, однако, подобно Томскому, в знак протеста в декабре отказался от своих постов и так на них уже не вернулся [143].

          Они оказались в таком положении потому, что приняли, но проиграли бой оружием закулисной аппаратной политики, в которой Сталин был непревзойденным мастером. За исключением „Заметок экономиста", опубликованных после долгих колебаний в сентябре, Бухарин избегал открытой оппозиции: „Расчет говорит: надо действовать осторожно", - объяснял он Каменеву [144]. Теперь, когда единственной альтернативой было полное молчание, он изменил свое мнение. В конце 1928 г. и в январе 1929 г. он трижды высказывался публично против сталинской „генеральной линии". Все три протеста появились в „Правде" и были обращены к политическому благоразумию и совести Центрального Комитета. И хотя Бухарин воздержался от прямых нападок на Сталина, его гневные слова, вне всякого сомнения, несли на себе отпечаток горячей оппозиционности.

          Первое выступление было сделано 28 ноября, когда Бухарин произнес речь перед рабоче-крестьянскими корреспондентами (он способствовал деятельности этих рядовых граждан, видя в ней средство борьбы с неправомочными действиями начальства) [145]. В выражениях более откровенных и менее специальных, чем в „Заметках экономиста", он начал с осуждения индустриальной политики „сумасшедших людей", мечтающих только о прожорливых гигантских сооружениях, которые годами „ничего не дают, а берут они огромное количество средств производства... и средств потребления". Они безучастны к сельскому хозяйству, их не волнует, что для получения хлеба у крестьян нужны потребительские товары, что крестьяне „схватились местами за ружье", они могут лишь орать: „...даешь металл, а хлеб - не наша забота". Их глупость грозит бедой: „...если бы какие-нибудь сумасшедшие люди предложили сейчас строить вдвое больше, чем мы это делаем, то это означало бы именно политику сумасшедших, потому что тогда голод на промтовары обострился бы у нас в несколько раз ... а промтоварный голод означает хлебный голод".

          Но эта политическая „глупость", продолжал Бухарин, отражает еще больший порок; „...партработники превращаются в чиновников". Подобно провинциальным чиновникам старого режима они ведут себя как „бюрократические истуканы", делают, что им заблагорассудится, узурпируют власть и душат инициативу, тогда как нужно „больше инициативы, местной, групповой, личной", и защищают себя кумовством, никому ни в чем не
    366 >>
    отдавая отчета. Хуже всего, партийные бюрократы позабыли, что „от нашей политики зависит в значительной степени судьба многих миллионов людей". Для них „нет принципиальной разницы между человеком и бревном, для бюрократа важно, чтобы он сам был чист перед начальственным оком - и только". И поскольку для бюрократа „бумажка есть стопроцентное оправдание", партийные бюрократы готовы принять любую выдумку „коммунистического чванства", любое „мошенническое бюрократическое „произведение", в том числе и политику „сумасшедших людей". Речь Бухарина вторила Троцкому, но более непосредственно отражала его собственное давнее опасение, что партийные функционеры превратятся в чванливую привилегированную элиту; она представляла собой уничтожающее обвинение в разложении партийного аппарата при Сталине.

          „Комчванство" было темой его следующего публичного выпада - статьи в „Правде" от 20 января 1929 г. [146]. На одном уровне он анализировал техническую революцию на Западе, а на другом - косвенно обвинял сталинское руководство в экономической безответственности и некомпетентности, в составлении планов индустриализации, основанных не на последних достижениях науки и техники, не на „объективности статистики, ее приспособлении к действительности", а на „бюрократической канцелярской переписке", „субъективных желаниях" и „комчванстве". Бухарин предсказывал, что отрицательные последствия этого будут поистине огромны, поскольку при плановой, централизованной экономике „неслыханная концентрация средств производства, транспорта, финансов и т.п. в руках государства... любой просчет и любую ошибку обнаруживает в ее общественных размерах". Игнорировалась та „историческая истина", что "мы победим при научном хозяйственном руководстве или же мы не победим вовсе".

          Однако наиболее резкий протест прозвучал на следующий день в длинной речи Бухарина, посвященной пятой годовщине смерти Ленина. Эта речь появилась в центральных газетах 24 января под сенсационным заголовком „Политическое завещание Ленина", указывавшим читателю на ее важность [147], ибо, хотя Бухарин вел речь о предсмертных статьях Ленина по вопросам партийной политики, газетный заголовок напоминал о другом „Завещании" покойного вождя, неопубликованном, но не оставшемся неизвестным и содержавшем убийственный постскриптум, призывавший к смещению Сталина с поста генерального секретаря. В обстановке 1929 г. и само содержание бухаринской статьи выглядело не менее дерзко. Бухарин хотел показать, что Сталин нарушает и программное „Завещание" Ленина. В качестве приема он использовал простое изложение пяти знаменитых ленинских статей, вдохновлявших бухаринские программы и официальную политику с 1923 по 1924 г. Статьи эти оставили
    367 >>
    в наследство, начал Бухарин, „большой перспективный план всей нашей коммунистической работы... с точки зрения... широчайших путей, столбовой дороги нашего развития... Изобразить весь план Ильича как целое - вот задача, которую я себе ставлю сегодня".

          Пункт за пунктом, ничего, по его собственным словам, не добавляя от себя, Бухарин пересказал последние ленинские указания: будущее революции зависит от твердого союза и сотрудничества с крестьянством; политика партии должна ориентироваться теперь на "мирную организационную культурную работу", на удовлетворение интересов крестьян, а не на „третью революцию"; накопление капитала и индустриализация должны происходить на „здоровой основе" расширяющихся рыночных отношений, при которых зажиточные крестьяне вступали бы в потребительские кооперативы (а не в колхозы), и рационального использования ресурсов вкупе с безжалостным сокращением непроизводительных и бюрократических расходов. Ключевыми лозунгами ленинского „Завещания" были: осторожность, примирение, гражданский мир, образование и эффективность. Основным его указанием был призыв к предотвращению „раскола" с крестьянством, который означал бы „гибель Советской республики".

          Составленное по большей части ленинскими словами и подписанное Бухариным, „Политическое завещание Ленина" представляло собой полнозвучный антисталинский манифест в защиту нэповской философии и политики, от которых избавлялся теперь генсек. Еще год назад это была бы проповедь официальной политики. В январе 1929 г. это была платформа оппозиции, которую сталинское большинство назвало „ревизией и извращением важнейших принципов ленинизма", попыткой представить Ленина „обыкновенным крестьянским философом" [148]. Это было также последнее прямое изложение бухаринской философии и политических воззрений, опубликованное в Советском Союзе. Предчувствуя то, что предстоит впереди, Бухарин взывал к большевистской традиции критической мысли, выражая надежду, что партработники „ни слова не возьмут на веру... ни слова не скажут против совести". Он добавил с горечью: „...совесть не отменяется, как некоторые думают, в политике" [149],

          Бухаринский протест отражал ухудшение положения в руководстве и в стране в целом. Разногласия между двумя фракциями Политбюро касались теперь даже судьбы некогда объединившего их противника. В середине января, вопреки резким протестам со стороны Бухарина, Рыкова и Томского, сталинское большинство проголосовало за высылку Троцкого за пределы Советского Союза. Депортация произошла 11 февраля, когда видный трибун был посажен под конвоем на пароход, направлявшийся в Константинополь, и навсегда покинул Россию [150].

          368 >>

          Тем временем, по мере роста индустриальных амбиций Сталина сельскохозяйственный кризис все углублялся. В начале 1929 г. хлебозаготовки снова резко пошли на убыль. Росло число крестьянских выступлений. Новых решений проблемы у сталинского руководства не было. Усилилась кампания подстрекательства сельских работников на борьбу против кулака и „кулацкой агентуры". Несмотря на возражения Бухарина и Рыкова, в важнейших зерновых районах начали проводиться под разными вывесками официально запрещенные „чрезвычайные меры". От них было мало толку, поскольку лишь у немногих крестьян оставалось еще не конфискованное зерно. Рыночные отношения и вся система зернопоставок быстро приближались к состоянию полного развала [151].

          Именно так обстояло дело, когда Сталин организовал решающее столкновение в руководстве. Предлогом послужило появление 20 января подпольной троцкистской брошюры, содержащей заметки Каменева об июльской беседе с Бухариным. Изобразив благородное возмущение, Сталин созвал совместное заседание Политбюро и ряда руководящих работников Центральной Контрольной Комиссии (партийного дисциплинарного органа, возглавляемого Орджоникидзе), чтобы осудить „фракционную деятельность" Бухарина. Это судилище, как охарактеризовал его Бухарин, открылось 30 января. Сталин с хором своих приближенных выступал в роли прокурора. Он обвинил „группу Бухарина" (но в первую очередь самого Бухарина) в оппозиции партийной линии, в „правооппортунистической, капитулянтской платформе" и намерениях „сколотить антипартийный блок с троцкистами". По мере того как Сталин перечислял „преступления" своего оппонента, тон его делался все более угрожающим [152].

          Запугать Бухарина не удалось, и пришел он хорошо подготовленный. Оправдывая свою встречу с Каменевым как необходимость, вызванную „ненормальными условиями" в партии, он ответил тридцатистраничным контробвинением сталинского поведения и сталинской политики. Очевидно, его дерзкое выступление застало Сталина врасплох; тотчас заседание Политбюро было отложено, и небольшая комиссия, состоявшая из Бухарина и сталинского большинства, приступила к разбору обвинений. 7 февраля она предложила „компромисс", согласно которому против Бухарина не принималось дисциплинарных мер, взамен же он должен был признать, что совершил „политическую ошибку", пойдя на встречу с Каменевым, отказаться от высказанных 30 января контробвинений и вернуться на свои посты. Бухарин не согласился на покаяние и отклонил компромисс. Затем он составил новое обвинение против Сталина, подписанное Томским и Рыковым, который зачитал его на заключительном заседании Политбюро 9 февраля [153]. По всей видимости,
    369 >>
    эта „платформа трех" была практически тождественна заявлению Бухарина от 30 января. Рассматривая их как один документ, можно сказать, что это было его важнейшее заявление в оппозиции и сильнейшее обвинительное заключение против Сталина и нарождающегося сталинизма, когда-либо составленное в Политбюро. Документ этот никогда не публиковался и известен исключительно из отрывочных свидетельств, по которым его можно реконструировать лишь частично.

          Политический смысл документа заключался в том, что Сталин и его клика, прикрываясь лозунгами демократического правления, „насаждают бюрократизм" и устанавливают в партии режим личной власти. Официальная линия призывает к самокритике, демократии и выборам, „а где мы на самом деле видели выборного губернского секретаря? На самом деле элементы бюрократизации у нас в партии возросли". Дошло до того, что „партия не принимает участия в решении вопросов. Все делается сверху". Такое же положение существует в высших партийных органах: ,,...мы против того, чтобы единолично решались вопросы партийного руководства. Мы против того, чтобы контроль со стороны коллектива заменялся контролем со стороны лица, хотя бы и авторитетного" [154].

          Затем Бухарин перечислил сталинские злоупотребления властью, в том числе грубые нарушения норм внутрипартийной жизни, такие, как закулисная кампания против его сторонников, которым сталинские подручные, вроде „политкомиссара" Кагановича, устроили политическую бойню и которых они взяли в „организационное окружение". В таких „ненормальных условиях", писал он, невозможно обсуждать насущные проблемы. Стоит указать на хлебный кризис, как откормленные чиновники тут же устраивают виновнику „проработку", обвиняя его во всех смертных грехах. Кроме того, Сталин бесцеремонно игнорирует официальные партийные резолюции. Например, несмотря на неоднократные единодушные решения оказать помощь крестьянам-единоличникам, проводилась совершенно иная политика, и директивы эти „оставались только литературными произведениями". То же самое происходит и в Коминтерне, где политика пересматривается с полным пренебрежением к фактам и где сталинская тактика „расколов, отколов и групп" ведет к „разложению" международного коммунистического движения [155].

          Обращаясь к внутренней политике, Бухарин обвинил Сталина в безответственном нежелании добросовестно руководить страной в условиях национального кризиса:

          Серьезные больные вопросы не обсуждаются. Вся страна мучается над вопросом хлеба и снабжения, а конференции пролетарской господствующей партии молчат. Вся страна чувствует, что с крестьянством неладно. А конференции пролетарской
    370 >>
    партии, нашей партии, молчат. Вся страна видит и чувствует перемены в международном положении. А конференции пролетарской партии молчат. Зато град резолюций об уклонах (в одних и тех же словах). Зато миллионы слухов и слушков о правых - Рыкове, Томском, Бухарине и т.д. Это маленькая политика, а не политика, которая в эпоху трудностей говорит рабочему классу правду о положении, ставит ставку на массу, слышит и чувствует нужды массы, ведет свое дело, слившись с массами [156].

          Экономические меры, отстаиваемые сталинской группой, продолжал Бухарин, являются гибельным „переходом на троцкистские позиции". Нельзя проводить индустриализацию, основанную на разорении страны, на развале сельского хозяйства и разбазаривания ресурсов, - „все наши планы грозят рухнуть". Но наиболее резкие слова Бухарина были направлены против политики Сталина по отношению к крестьянству. Сталинисты списали со счетов крестьянина-единоличника и говорят только о коллективизации, однако „в ближайшие годы они (совхозы и колхозы) не смогут быть основным источником хлеба. Основным источником хлеба будет еще долгое время индивидуальное хозяйство крестьян" [157]. Затем Бухарин высказал „клевету", которую ему никогда не забудут: он разглядел темные намерения за чрезмерным налогообложением и реквизициями в деревне и обвинил Сталина в том, что начиная с июльского пленума в 1928 г. тот проповедует индустриализацию, основанную на „военно-феодальной эксплуатации крестьянства".

          Что определяло фактически дальнейшую политику? ... речь товарища Сталина о дани. На XIV партсъезде тов. Сталин бил изо всех сил Преображенского за колонии и эксплуатацию крестьянства. А на июльском пленуме он провозгласил лозунг дани, т.е. военно-феодальной эксплуатации крестьянства [158].

          Драматическое столкновение 30 января - 9 февраля, отмеченное стойким поведением Бухарина и его контрнаступлением на Сталина, завершило раскол в Политбюро. Отвергнув „компромисс" 7 февраля, Бухарин отказался поддерживать видимость единства в Политбюро и впервые получил официальный выговор от сталинского большинства. Отметая призыв Бухарина вернуться к более дружелюбной политике для достижения мира с крестьянством и облегчения заготовительных трудностей, расширенное заседание Политбюро в закрытой резолюции от 9 февраля подвергло резкой критике его „фракционную деятельность" и его самую недопустимую клевету на ЦК, на его политику, внутреннюю и внешнюю, на его организационное руководство (Томский и Рыков тоже получили выговор, но в более мягких выражениях). Используя уже стандартную форму, этот документ
    371 >>
    приравнял его оппозицию сталинской группе к оппозиции „партии и ее Центральному Комитету" [159].

          Но несмотря на большую победу, Сталин, по всей видимости, столкнулся с сопротивлением среди своих собственных сторонников и добился от открытого столкновения меньше, чем надеялся. Имеются свидетельства того, что он хотел исключить своих противников из Политбюро, и в первую очередь - Бухарина [160]. Критическая резолюция, тон и формулировки которой были заметно менее резкими, чем сталинские, не только воздержалась от столь крутых мер, но и потребовала, чтобы Бухарин и Томский вернулись на свои посты. Двусмысленность ее углубилась и тем, что резолюцию не публиковали. В конце совещания Сталин недовольно заметил: ,,...мы ведем себя в отношении бухаринцев слишком либерально и терпимо... Не пришло ли время положить конец этому либерализму?" [161]

          По-видимому, нескольких, а возможно, и большинство сторонников Сталина среди присутствовавших на совещании примерно двадцати двух высших руководителей беспокоили по меньшей мере два обстоятельства. Хотя они принимали руководящую роль Сталина и его план индустриализации, их, наверное, тревожила неопределенность его крестьянской политики и сложившееся в деревне серьезное положение. Несомненно, некоторые разделяли беспокойство Бухарина. Более того, те из сторонников Сталина, кто не относился к числу его личных поклонников (какими были, очевидно, Каганович и Молотов), все еще не хотели дать ему в руки бразды единоличного правления, которые он получил бы благодаря исключению Бухарина (единственной другой вершины „Гималаев", еще остававшейся в Политбюро). Традиция и благоразумие склоняли их к коллективному руководству в высшем партийном органе, какой бы рудиментарный характер такое руководство ни носило, а не к выдвижению одного верховного лидера. Или, как доверительно заметил Калинин: „Вчера Сталин убрал Троцкого и Зиновьева. Сегодня хочет убрать Бухарина и Рыкова. Завтра - моя очередь" [162].

          Тем не менее Бухарин и его союзники в Политбюро потерпели крупное поражение. Они находились в нелепом и странном положении. Поскольку происходившая борьба и сделанное им внушение не получили гласности, официально они все еще были в чести. Бухарина по-прежнему избирали в почетные президиумы партийных и торжественных собраний, встречали положенными „бурными овациями" и поздравляли с новоприобретенным членством в Академии наук, куда из виднейших политических деятелей избрали его одного [163]. Однако на закрытых партсобраниях и в коридорах они были жертвами „гражданской казни", как выразился Бухарин, поскольку сталинисты с удвоенным усердием распространяли весть об их отступничестве. Одновременно
    372 >>
    усилилась кампания в печати против анонимной „правой опасности". Официально (хотя и негласно) осужденные, обливаемые грязью в частных беседах, лишенные организационного влияния и, надо полагать, свободного доступа к прессе, Бухарин, Рыков и Томский сделались „пленниками Политбюро" [164]. Стало сказываться нервное напряжение. Несмотря на то, что 9 февраля трое правых проявили полную солидарность, Рыков снова начал колебаться. Если Бухарин и Томский становились все непреклонней, то Рыков забрал заявление об отставке, хотя продолжал выступать против политики Сталина на заседаниях Политбюро. Нарастающее напряжение и рост сталинского влияния лишний раз обнаружились в начале марта, когда известный бухаринец Стецкий переметнулся к Сталину [165].

          Теперь оставалось ждать первого открытого столкновения на глазах всего Центрального Комитета, следующий пленум которого был намечен на 16-23 апреля, то есть накануне XVI партконференции. А пока что публичные протесты бухаринцев все чаще выражались эзоповским языком и звучали поэтому все слабее, и трое правых пытались выступить в качестве лояльной оппозиции и оказывать „пассивное сопротивление" в Политбюро [166]. В марте - первой половине апреля их критика сосредоточивалась на сталинском пятилетнем плане по промышленности, который должен был быть принят на предстоявшем пленуме и партконференции. Задачи пятилетки, выраженные в минимальных показателях, которые немедленно отбрасывались и заменялись сильно увеличенными оптимальными цифрами, выросли чрезвычайно. Теперь предусматривалось в три-четыре раза увеличить объем капиталовложений в государственном секторе, причем 78% затрат предназначались для тяжелой промышленности, и в течение пяти лет расширить производство средств производства на 230% [167].

          Встревоженные Бухарин и Рыков пытались обуздать индустриализаторские амбиции Сталина. Рыков предложил дополнительный двухлетний план для ликвидации диспропорции между уровнем сельскохозяйственного производства и потребностями страны. План этот воплощал бухаринский принцип зависимости промышленности от сельского хозяйства и призывал к скорейшему выпрямлению „сельскохозяйственного участка" за счет налоговых, ценообразовательных и агрономических мер. План Рыкова был без долгих церемоний отвергнут как уловка, рассчитанная на дискредитацию пятилетки. То же произошло и со сходными контрпредложениями и критическими замечаниями Бухарина. Убедившись, что даже символического компромисса достичь невозможно, Бухарин, Рыков и Томский воздержались, когда Политбюро официально голосовало по контрольным цифрам индустриализации 15 апреля [168].

          Тем временем Бухарин стал применять в частных беседах
    373 >>
    тактику, которой правая оппозиция до сего времени пользовалась лишь с большими колебаниями, от случая к случаю. Готовясь к заседанию ЦК, он собирал документальные доказательства того, что Сталин по своим личным качествам не соответствует должности генерального секретаря, которая теперь приравнивалась к посту главы партии. Вероятно, Бухарин намеревался дать новую жизнь предостережению Ленина, высказанному им в „Завещании" 1923 г.:

          Сталин слишком груб... Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив, более внимателен к товарищам, меньше капризности и т.д. [169].

          После шестилетнего соучастия в замалчивании ленинского, "Завещания" Бухарин собирал свидетельства жертв сталинской "грубости". Среди них был Эмбер-Дро, который вступил в столкновение со Сталиным в Коминтерне и которому Бухарин написал 10 февраля 1929 г.: „Пожалуйста, напишите мне, правда ли, что на заседании президиума во время обсуждения немецкого вопроса товарищ Сталин кричал Вам: „Подите к черту!" Эмбер-Дро подтвердил, что такой случай имел место [170].

          Требовалось мужество, чтобы напомнить партии о последних желаниях Ленина в обстановке 1929 г., однако было уже слишком поздно, чтобы такой „мелочью", как выразился Сталин, изменить ход политических событий [171]. Когда 16 апреля открылся пленум, бухаринцы оказались в окружении делегатов, которые, во главе со сталинистами, готовы были пригвоздить к позорному столбу и раздавить оппозицию. Изоляция оппозиционеров усугублялась тем, что ЦК заседал совместно с полным составом ЦКК, в результате чего в зале заседаний присутствовало более 300 человек, из которых сторонников Бухарина было человек тринадцать [172].

          Верховный орган партии был впервые и полностью и без обиняков информирован о тянувшейся уже год борьбе, и его призвали осудить человека, который все еще был наиболее прославленным его членом. После того как сталинисты представили на утверждение пленума резолюцию Политбюро с резкой критикой Бухарина, а бухаринцы высказались в свою защиту, Сталин выступил со своей версией „правого уклона" и „предательской позиции" Бухарина. Эта версия шла значительно дальше резолюции от 9 февраля. По словам Сталина, Бухарин выступает за линию, абсолютно враждебную линии ЦК по всем важнейшим вопросам, от коминтерновских дел до внутренней политики; претворение бухаринской линии в жизнь означало бы „предать рабочий класс, предать революцию". Утверждая, что „ошибки" Бухарина
    374 >>
    не были случайностью, Сталин наносил удар по самым основам его авторитета в партии. В разделе своего выступления, озаглавленном „Бухарин как теоретик", Сталин вытащил на свет божий дореволюционные разногласия Бухарина с Лениным по вопросу о государстве и объявил его репутацию как теоретика партии „гипертрофированной претенциозностью недоучившегося теоретика". В своих обвинениях Сталин пошел еще дальше: он намекнул, что во время дискуссии по поводу мирного договора в 1918 г. Бухарин вступил в сговор с левыми эсерами, чтобы „арестовать Ленина и произвести антисоветский переворот". В апреле 1929 г. эта злобная инсинуация предназначалась для придания большего веса сталинскому утверждению, что Бухарин (которого, как помнили собравшиеся, Ленин назвал „любимцем всей партии") теперь возглавляет „самую неприятную и самую мелочную из всех имевшихся у нас в партии фракционных групп" [173]. Девять лет спустя эта версия сделалась судебным обвинением в том, что Бухарин тайно пытался устроить покушение на жизнь Ленина.

          Примечательно, что в этой погромной обстановке бухаринцы нашли в себе силу воли противостоять требованиям публично покаяться. Более того, они дерзко отвечали ударом на удар, особенно Бухарин, Томский и Угланов (Рыков, очевидно, вновь высказал свои оппозиционные взгляды в умеренном тоне) [174]. Опубликовано было лишь сталинское выступление, однако, если судить по цитировавшимся впоследствии отрывкам, Бухарин произнес на пленуме одну из своих сильнейших речей. Представляется, что он начал с нападок на недопустимое поведение Сталина и его „грубость" и с возмущением отрицал, что он со своими союзниками составляет оппозицию „генеральной линии" [175]. Скорее именно Сталин нарушает принятую линию, проводя политику, несовместимую с установкой на нэп. Большая часть аргументов Бухарина соответствовала его заявлениям в Политбюро 30 января и 9 февраля. Однако здесь, на заседании ЦК, он сконцентрировался на центральном моменте политической борьбы - на судьбе нэпа.

          ,,Что-то подгнило" в сталинской линии, воскликнул он, и линия эта завела страну в порочный круг. Когда сократились хлебозаготовки, усилилось возмущение в деревне, а в пограничных областях происходят открытые восстания, Сталин проповедует обострение классовой борьбы, новые „чрезвычайные меры", необходимость „дани" и „новые" прямые формы смычки между государством и крестьянами. В этом „есть прямая переоценка возможности воздействовать на основные массы крестьянства без рыночных отношений" и перспектива „чудовищно односторонних" отношений с крестьянством. С точки зрения борьбы партии с троцкизмом это есть полная идеологическая капитуляция перед ним. Мы поддерживаем ускоренную индустриализацию,
    375 >>
    но сталинский план подобен самолету без мотора и обречен на провал, ибо он основан на упадке сельского хозяйства и уничтожении нэпа: „Чрезвычайные меры и нэп противоречат друг другу; чрезвычайные меры означают конец нэпа". Томский высказался столь же прямо: „Какая это новая форма смычки? ... ничего и здесь нового нет, а есть чрезвычайные меры и заборная книжка" [176]. Но чем закончится пленум, сомневаться не приходилось. Охарактеризовав взгляды Бухарина как несовместимые с генеральной линией партии, ЦК утвердил вынесенное ему взыскание и принял сталинский пятилетний план. Бухарин и Томский были освобождены от своих официальных постов в „Правде", в Коминтерне и в профсоюзах и предупреждены, что продолжение „фракционной" деятельности повлечет за собой дальнейшие наказания [177]. Таким образом апрельский пленум довел до конца борьбу за власть, за руководство партией между Сталиным и бухаринцами. Обе стороны признавали ЦК последней инстанцией, и ЦК утвердил победу Сталина подавляющим большинством голосов.

          И все же, как ни удивительно, результат борьбы вовсе не определился окончательно. Несмотря на резкое осуждение бухаринцев со стороны ЦК, Сталин снова не сумел добиться их полного политического уничтожения. Бухарин, Рыков и Томский все еще оставались членами Политбюро, хотя и не имели больше веса, а Рыков продолжал оставаться Председателем Совета Народных Комиссаров [178]. Более того, ни смещение Бухарина и Томского со своих постов, ни антибухаринская резолюция, формулировки которой снова были мягче сталинских, не были обнародованы. Если это означало, что ЦК все еще не хотел окончательно опозорить Бухарина и его друзей и исключить их из рядов руководства, то и его решения по экономическим вопросам, ратифицированные на XVI партконференции, открывшейся в день закрытия пленума, отражали аналогичную политическую сдержанность. Принятие сталинского плана индустриализации, начало которого задним числом отсчитывалось с октября 1928 г., ознаменовало резкий отход от бухаринской политики партии. Однако это отчасти компенсировалось сельскохозяйственными задачами апрельского плана, которые вполне соответствовали бухаринским наметкам. Коллективизация все еще рассматривалась как скромное вспомогательное начинание: через пять лет колхозы и совхозы должны были занимать 17,5% посевной площади по сравнению примерно с 3-5% в 1928-1929 гг. Таким образом, крестьянин-единоличник должен был оставаться опорой сельского хозяйства [179]. Весь план, как его ни толковать, ориентировался на сохранение нэпа.

          Короче говоря, вопреки последовавшим через недолгое время бурным событиям и лживым утверждениям, сталинская победа над Бухариным в апреле 1929 г. не освящала ни личной
    376 >>
    диктатуры Сталина, ни „революции сверху". Иными словами, ЦК не отверг нэпа и не уничтожил политически его виднейшего защитника, но создал положение, которое было не по душе ни одной из сторон. Добровольные зернопоставки, бывшие основой нэпа, фактически прекратились, а сталинские заявления, поносившие крестьян-единоличников и узаконивавшие „чрезвычайные меры", равно как и повышение плановых заданий индустриализации, не располагали к умеренной политике в нэповском духе [180]. Как бы то ни было, ограниченные полномочия, данные Сталину пленумом, были несоизмеримы с его политическими амбициями. Сразу же после пленума его свита начала угрожать бухаринцам исключением из партии и проповедовать в частных разговорах сталинский культ, который восемь месяцев спустя официально расцветет пышным цветом, когда станут говорить, что партия наконец обрела настоящего твердого вождя - товарища Сталина, единственного наследника Ленина [181].

          Все это не предвещало Бухарину ничего хорошего. Двусмысленность его положения была очевидной на апрельской партконференции - последней перед началом „великого перелома". Бухарин не проявил ни малейшего признака того, что склоняется перед сталинской волей и, по всей видимости, не присутствовал на заседаниях. Тем не менее его, Томского и Рыкова, сделавшего „послушный", хотя и лишенный энтузиазма доклад по пятилетнему плану, со всем уважением избрали в члены почетного президиума. На закрытом заседании в середине конференции Молотов информировал делегатов о санкциях ЦК против бухаринцев, однако публично ни об их поражении, ни о разногласиях в руководстве не говорили [182]. Слышны были лишь слабые намеки на ту кампанию безудержной клеветы, которая вскоре обрушится на Бухарина. Хотя один за другим выступавшие призывали оказать безжалостный отпор правому оппортунизму, в воздухе витало ощущение неопределенности относительно зернового кризиса и судьбы Бухарина. Д. Рязанов, почтенный марксист и неукротимый критик нечистой политической игры, вероятно, имел в виду незавидное положение Бухарина, когда сказал: „В Политбюро марксисты не нужны" [183]. Как думали некоторые впоследствии, эти слова были эпиграфом к надвигавшейся эпохе.

          В отличие от разгрома левых поражение Бухарина имело огромные социальные последствия. С исторической точки зрения это была политическая прелюдия „революции сверху" и того явления, которое впоследствии получило название сталинизма. Поэтому причины и значение политической победы Сталина представляют собой вопрос большой исторической важности. Ответ на него отчасти кроется в природе спора между бухаринцами
    377 >>
    и сталинистами. В середине 1929 г. дискуссия эта, по всей видимости, часто шла, главным образом, вокруг различных путей достижения одних и тех же целей: обе стороны стремились превратить Советскую Россию в „страну металла", обезопасить себя в экономическом и военном отношении во враждебном капиталистическом окружении, двигаясь при этом к социализму. В более дальней перспективе ясно, что они предлагали партии сделать решающий выбор не только между совершенно разными программами, но и между разными судьбами.

          До 1928 г. Сталин был в экономической философии в основном бухаринцем, а в 1928-1929 гг. в своих попытках выработать, по существу, антибухаринскую политику он начинал превращаться в сталиниста. Несмотря на свой пессимистический диагноз текущего экономического кризиса, он, однако, открыто не отвергал нэп, служивший основой бухаринизма. И в самом деле, на протяжении большей части 1929 г. выдвигавшиеся им конкретные предложения были немногочисленны и не носили законченного характера. Если оставить в стороне риторику, они заключались в следующем: максимальные капиталовложения в тяжелую промышленность и создание колхозов и совхозов. Не считая своей концепции „дани" на крестьян и принципа постепенности, который Сталин все еще применял к коллективизации, он мало говорил о реальных источниках капиталовложений, о природе экономического планирования и о процессе обобществления сельского хозяйства, или вообще обходил эти вопросы. Эти упущения дали Бухарину повод утверждать, что у Сталина вообще нет долгосрочной экономической политики [184]. Радикальной вырабатываемую Сталиным программу делали не столько его конкретные предложения, сколько политические и идеологические доводы, с помощью которых они отстаивались. Аргументация его была по духу воинственной и вращалась вокруг идеи гражданской войны.

          В большевизме всегда имелся легкий привкус воинственности. Программный документ движения - ленинская работа „Что делать?" - изобиловал военными аналогиями. Однако в отличие от компартий, впоследствии приходивших к власти в результате продолжительной партизанской войны, вплоть до 1918 г. большевизм оставался поразительно невоенным по духу. Большая перемена произошла в период гражданской войны, потребности которой вызвали глубокую милитаризацию норм партийной жизни. Затем нэп привел к обратному процессу демилитаризации, или демобилизации. Хотя милитаристские привычки приглушались в 20-е гг. реформистской, эволюционной атмосферой нэпа, они не исчезли окончательно. Живучесть их подтверждалась „административным произволом" и „остатками военного коммунизма", которые регулярно критиковал Бухарин и другие руководители. Менее осязаемые, они жили
    378 >>
    вместе с воспоминаниями о 1917 г., в большевистской „героико-революционной" традиции. Троцкисты периодически выражали их в литературной форме, однако именно Сталин в кризисной атмосфере 1928-1929 гг. возродил военную традицию, придал ей новый смысл и стал переделывать партию и государство в ее духе.

          С начала зернового кризиса и после стремительной экспедиции Сталина в Сибирь и на Урал образы и аналогии гражданской войны и ссылки на ее вдохновляющий пример почти постоянно присутствовали в его публичных выступлениях и составляли в 1928-1929 гг. их главную программную тему. В ответ на снижение хлебозаготовок он призвал к мобилизации и предложил „бросить лучшие силы партии сверху донизу на заготовительный фронт". Впоследствии, когда тон стали задавать Сталин и его окружение, официальное мировоззрение партии и ее методы подверглись неуклонной милитаризации. Области политики превратились во „фронты" - „зерновой фронт", „плановый фронт", „философский фронт", „литературный фронт" - и к началу 30-х гг. включали такие экзотические поля сражений, как „фронт яровизации". Политические задачи и проблемы сделались крепостями, которые надо было брать штурмом, и, как сказал Сталин в апреле 1928 г., „нет в мире таких крепостей, которых не могли бы взять трудящиеся, большевики" [185]. Если война есть продолжение политики чрезвычайными средствами, то средства, которые поначалу считались временными, „чрезвычайными мерами", стали в нарождающемся сталинистском мировоззрении вполне законными и постоянными. Хотя Сталин редко вспоминал о 1917 г., прецедент гражданской войны неизбежно переплетался с прецедентом Октября, подтверждая идею, что „большевики все могут", и делаясь в конце 1929 г. частью идеологической подкладки „революции сверху" [186]. Исходя из этого, например, сплошная коллективизация будет изображаться как „штурм старой деревни" и „деревенский Октябрь" [187].

          Возрождение мышления времен гражданской войны было в какой-то мере естественной реакцией на те трудности, с которыми партия сталкивалась в 1928-1929 гг., однако главный вдохновитель этого возрождения - Сталин - придал ему особый смысл. Годы гражданской войны, которые он, страдая от зависти, провел в тени Троцкого в должности политкомиссара на фронте, психологически были, по-видимому, самым решающим периодом его жизни, и военные методы подхода к социальным проблемам вполне соответствовали его личности, которую характеризуют как „личность военную" [188]. Какие бы ни были на то психологические причины, именно Сталин подвел идеологическое основание под „мобилизацию" 1928-1929 гг. и подкрепил ее новым аргументом о том, что по мере приближения к
    379 >>
    социализму сопротивление внутреннего противника и, следовательно, классовая борьба будут обостряться. Бухарин придерживался противоположной точки зрения: продвижение к социализму требует и предполагает ослабление классовых противоречий и общественной борьбы. Из этого разногласия вытекали абсолютно разные точки зрения на природу и пути развития советского общества [189]. Сталинская теория обострения классовой борьбы была по своему духу скорее военной, нежели в традиционном смысле марксистской, и явилась, пожалуй, его единственным вкладом в большевистскую мысль; она стала лейтмотивом его 25-летнего правления. В 1928 г. она была применена к кулакам, „шахтинцам" и непоименованным „контрреволюционерам" и обосновала сталинский тезис о существовании мощного внутреннего врага и „чрезвычайные" методы в духе гражданской войны. К началу 30-х гг. он преобразовал ее в тезис о наличии заговорщиков - „врагов народа" - и в идеологию массового террора [190]. Кровавые последствия этой теории стали очевидны для Бухарина, когда он впервые услышал о ней в июле 1928 г.: „Это идиотская безграмотность... в результате получается полицейщина" [191].

          Милитаристские обертоны нарождавшегося сталинизма были центральным моментом борьбы между Бухариным и Сталиным. Они представляли собой полную противоположность основным доводам Бухарина о сотрудничестве между классами, гражданском мире и эволюционном развитии. Систематические „чрезвычайные меры" находились в прямом противоречии с дружелюбной, мирной политикой, которую Бухарин называл „методами нэпа". Сталинская воинственность придавала его предложениям, которые вообще-то были весьма расплывчаты, целеустремленный экстремистский характер. Сложности экономического планирования игнорировались как „вульгарный реализм" и были низведены к штурму „крепостей", а даже осторожная программа коллективизации, как предостерегал Бухарин еще в июле 1928 г., грозила превратиться в сумасбродные потуги „насильно вогнать мужика в коммуну" [192]. Полемика между Сталиным и Бухариным отражала противоборство гражданской войны с гражданским миром. Бухарин обвинял Сталина в „военном коммунизме" и „военно-феодальных" методах, „ведущих к гражданской войне" [193]. Сталинисты же хвастались, „что сдали в архив теорию мирного врастания кулака в социализм" и прочую „либеральную ерунду", обвиняли Бухарина в том, что он превратил Ленина в „апостола гражданского мира", и обрушивались на него за призывы к осторожности и „нормализации", называя их недопустимыми в военное время „пораженчеством", „пессимизмом" и проявлением демобилизующих настроений [194].

          Хотя Бухарин резко критиковал внезапный переход своего
    380 >>
    бывшего союзника на позиции „сверхиндустриализации" и политики эксплуатации крестьянства как полную идеологическую капитуляцию перед троцкизмом, он понимал, что в сталинских руках такие идеи, искаженные его милитаристским подходом и лишенные тонких аналитических форм, в которые облекали их левые, представляют собой куда большую опасность совсем иного порядка [195]. В ответ Бухарин снова сформулировал и обосновал политику и концепцию развития Советской России, выдвигавшиеся им в полемике против левых с начала 20-х гг.. Его взгляды и критика нового сталинского курса в 1928- 1929 гг., имевшие в качестве стержня политические, экономические и моральные возражения против „волевых импульсов" и подкрепленные исправлениями и дополнениями, внесенными им в 1927 г., приобретают особое значение в свете последующих событий.

          Как и прежде, в основе политических воззрений Бухарина лежало убеждение, что несдержанная политика в деревне подорвет оставшуюся в наследство от 1917 г. смычку между городом и деревней и приведет к фатальной гражданской войне с крестьянством. Бухарин больше не подразумевал под этим экономические уступки нарождавшейся деревенской буржуазии. Он продолжал поддерживать наступление на кулака, но в той форме, которую он выдвинул в 1927 г. - ненасильственными „методами нэпа", сокращая накопление капитала у кулака и кулацкое влияние, но никоим образом не затрагивая некулацкую массу [196]. Сталинская антикулацкая кампания, не уставал повторять Бухарин, представляла собой нечто совершенно иное, а именно - войну против крестьянства в целом, каким бы эвфемизмом ее ни называть. Более того, теория Сталина об обострении классовой борьбы являлась хитроумным обоснованием мер, которые вызвали резкое возмущение деревни и создали „единый фронт села против нас". Нараставшая волна крестьянских восстаний в деревне в середине 1928 г. лишний раз подкрепила убеждение Бухарина, что сталинская политика ведет страну к гражданской войне. По всей видимости, у него впервые появилось  подозрение, что безжалостные репрессивные методы „Чингисхана" и в самом деле позволят партии выйти победительницей из открытого столкновения. В этом был скрытый смысл его замечания, что Сталину придется „заливать кровью восстания", но это неожиданное предчувствие не успокоило его и не ослабило его возражений.

          Критика Бухариным сталинской политики в деревне содержала еще один аргумент, связанный с вышеизложенным. Хотя война уже не казалась больше столь же неминуемой, как в 1927 г., возможность нападения на Советский Союз была в числе опасностей, на которые сталинисты указывали для обоснования всестороннего развития тяжелой промышленности любой ценой.

          381 >>

          Бухарин, хотя и ратовал за развитие оборонной промышленности, отвечал, что „доверие крестьян" является таким же решающим фактором обеспечения безопасности СССР. Активно враждебное или даже пассивно недовольное сельское население в случае войны составит опасность для правительства [197]. Эти вполне разумные опасения возродились в 30-е гг., когда опасность войны стала более реальной, и подтвердились во время катастрофы 1941 г., когда крестьянство западных областей поначалу встречало вторгшиеся немецкие войска как освободителей.

          Не менее резко Бухарин выступал и против новой сталинской политики в области экономики, начиная с вопроса о продолжении нэпа и кончая характером планирования. Усматривая в зерновом кризисе 1928 г. симптом органического кризиса единоличного крестьянского хозяйства, Сталин косвенным образом ставил под сомнение господствующую бухаринскую точку зрения на нэп как на долгосрочную политику. Сталинский анализ кризиса отличался непоследовательностью. С одной стороны, он утверждал, что кулак процветает, набирает большую силу, пытается   навязать   правительству   свою   волю   и   припрятывает большие запасы зерна, объявляя, таким образом, войну нэпу и Советскому государству. С другой стороны, он указывал на неизменно низкую производительность и незначительные товарные излишки единоличных крестьянских хозяйств [198]. Эти два аргумента противоречили друг другу в оценке объема производства зерна, но приводились в качестве доказательства того, что сохранение индивидуальных хозяйств стало несовместимым с выдвигаемыми партией планами индустриализации.

          Бухарин резко возражал, утверждая, что нехватка зерна вызвана не неким „железным законом" или органическими причинами, а „временными диспропорциями" и преходящими обстоятельствами. Он полностью отверг сталинские заклинания об „ужасно громадных" натуральных зерновых фондах... никто больше этим россказням не  верит". Настоящая проблема заключалась не в припрятанных запасах зерна, а в низком уровне зернового производства, обусловленном двумя серьезными, но поправимыми обстоятельствами. Одно из них состояло в том, что политика цен осуществлялась, как в "сумасшедшем  доме", волей-неволей создав положение, при котором производство зерна стало невыгодным по сравнению с производством других культур или несельскохозяйственными занятиями (промыслы и прочие занятия давали крестьянам почти половину доходов). Гибкая политика цен, оказывавшая предпочтение зерну, могла бы стимулировать увеличение его производства и (в сочетании с прогрессивным налогообложением и неуклонным улучшением положения с дефицитными промтоварами) формирование рыночных излишков. Второй
    382 >>
    причиной отставания зернового производства, соглашался Бухарин, являлись примитивные методы ведения крестьянского хозяйства. Но он по-прежнему считал, что относительно скромная финансовая и агротехническая поддержка крестьян-единоличников даст значительное увеличение объема сельскохозяйственного производства [199].

          Частное крестьянское хозяйство продолжало оставаться основой бухаринской сельскохозяйственной программы, однако в отличие от 1924-1926 гг. оно не было единственным элементом этой программы. Теперь Бухарин считал, что необходимо и возможно создать добровольной коллективный сектор, который, при надлежащей пропаганде и поддержке, постепенно разрастется, через пять-десять лет обеспечит примерно одну пятую товарного зерна и в конце концов, спустя целый исторический период, совершенно вытеснит частное крестьянское хозяйство. До середины 1929 г. Сталин официально придерживался примерно такого же плана. Но уже в мае-июне 1929 г. Бухарин увидел в его воинственном тоне и в манихейском пренебрежении к единоличному крестьянскому хозяйству и к сбытовым кооперативам намерение совершить гибельный „резкий скачок". В ближайшем будущем крестьянские хозяйства должны были дать основную часть производимого зерна, однако в результате сталинских, „чрёзвычайных мер", указывал Бухарин, крестьянское хозяйство „регрессирует", ибо „основная масса крестьянства потеряла всякий стимул к производству". Более того, марксисты по традиции полагали, что для здоровой коллективизации необходимы обученные работники, „известное накопление в сельском хозяйстве" и механизация, тогда как в советской деревне эти предпосылки отсутствовали: „... из 1000 сох нельзя сложить ни одного трактора". Бухарин с возмущением вопрошал, не собирается ли Сталин провести коллективизацию „на нищете и раздроблении". Это, добавил Рыков, было бы дискредитацией всей социалистической работы и гибелью всего дела [200].

          Бухарин считал сталинский курс в деревне экономически бессмысленным именно потому, что он „запирает нам все входы и выходы", уничтожая многообразие путей развития, которые обещал нэп. Его собственная сельскохозяйственная программа имела целью максимальное использование разнообразных возможностей и достижение „правильного сочетания колхозного и индивидуального накопления" [201]. Он призывал к разностороннему подходу: „Подъем индивидуального крестьянского хозяйства, особенно зернового, ограничение кулацкого хозяйства, строительство совхозов и колхозов при правильной политике цен, при кооперировании масс крестьянства..." [202]. В таком случае нэп (конкретно говоря, индивидуальное крестьянское хозяйство и рыночные отношения) будет и дальше служить делу
    383 >>
    индустриализации Советского Союза. Такова была официальная политика партии еще в 1929 г., однако к концу года ее резко отвергли, а бухаринские доводы никем не опровергались и не проверялись на практике.

          Аграрная программа Бухарина определила его оппозицию проповедуемому Сталиным безграничному расширению тяжелой промышленности, финансируемому весьма похожими на дань поборами с сельского населения. По всей видимости, теперь Бухарин понял, что „прикладная туган-барановщина" (паразитирующая промышленность, производящая почти исключительно себе на потребу) в руках современного Чингисхана действительно может оказаться успешной - ценой большой жестокости и лишь на какое-то время [203], но, как он снова доказывал в 1928-1929 гг., планомерная „здоровая" индустриализация возможна только на базе расширения рынка потребительских товаров и использования ресурсов процветающего сельского хозяйства. Такой подход свидетельствовал о более серьезном отношении к развитию тяжелой промышленности и связанным с ним затратам. Пересмотрев в 1926-1927 гг. свое отношение к данной проблеме, Бухарин и Рыков теперь стояли за значительные капитальные затраты, они смирились с неизбежностью временных, частичных диспропорций и понимали, что „придется некоторое время кое в чем поужаться" [204]. Однако капитальные затраты должны ограничиваться пропорциональными капиталовложениями в сельское хозяйство и производство потребительских товаров для крестьян, а также реально существующими ресурсами. Бухарин надеялся, что жертвы и диспропорции можно будет свести к минимуму, поощряя мелкую частную промышленность (особенно для утоления голода на потребительские товары), избегая чрезмерных инвестиций в дорогостоящие и долгосрочные проекты, а также сочетая индустриализацию с повышением производительности труда, научной организацией производства и использованием достижений научно-технической революции на Западе [205].

          Этот экономический диспут неизбежно вылился и в столкновение между двумя разными точками зрения на планирование, в частности на первый пятилетний план. Сталинская группа в духе своих милитаристских понятий о политике избрала крайний вариант так называемого „телеологического" планирования. Этот подход, согласно которому волевые усилия способны преодолевать объективные препятствия, обратился под водительством Сталина в каскад хилиастических команд и постоянно растущих плановых заданий. В 1928-1928 гг. Бухарин, естественно, высказывал совершенно другие взгляды на планирование. Их можно вкратце суммировать следующим образом.

          Во-первых, экономическое планирование означает рациональное использование ресурсов для достижения поставленных
    384 >>
    целей; поэтому план должен быть основан на научных выкладках и объективной статистике, а не на своеволии и „акробатических сальто-мортале". Во-вторых, целью планирования является избавление экономического развития от свойственных капитализму анархии производства и кризисов (нарушений равновесия). Поэтому план должен способствовать созданию „условий динамического экономического равновесия" и функционировать в их рамках, определяя правильные пропорции во всем народном хозяйстве и придерживаясь их, учитывая и обеспечивая резервы и устраняя „узкие места". В-третьих, планирование, особенно в отсталых аграрных странах, должно быть гибким, допуская весьма значительные элементы не поддающейся учету стихийности, в том числе неустойчивость урожая или рынка, - оно не может быть 100-процентным планированием или, как заметил один бухаринец, „пятилетней Библией" [206]. И наконец, при планировании следует неуклонно избегать чрезмерной централизации и чрезмерной бюрократизации. В таких условиях издержки неправильных решений „могут быть не меньше, чем издержки от анархичности капитализма", а искоренение гибкости и инициативы снизу ведет к „хозяйственному артериосклерозу", к „тысячам маленьких и больших глупостей" и к тому, что Бухарин назвал „организованной бесхозяйственностью". На самом деле:

          "...централизация имеет свои пределы и ... необходимо давать известную самостоятельность подчиненным инстанциям. В определенных рамках они должны быть самостоятельны и ответственны. Предписания из центра должны ограничиваться постановкой задачи исключительно в ее „идее": конкретная расшифровка есть дело низших инстанций, которые действуют в зависимости от конкретных условий жизни" [207].

          Таким образом, вопреки сталинским легендам, борьба происходила не между сторонниками и противниками плановой индустриализации, а между различными подходами к данной проблеме. Дискуссия часто сосредоточивалась на степени: на уровне „выкачивания" из сельского хозяйства, уровне капитальных затрат и планируемых темпах роста. Но для Бухарина в этом как раз и заключалась разница между „более или менее бескризисным развитием" и „авантюризмом". Он защищал установленный в начале 1928 г. весьма высокий уровень капиталовложений, предусматривавший почти 20-процентный ежегодный рост объема промышленного производства и отброшенный Сталиным как недостаточный. Бухарин настаивал на том, чтобы „сохранить (и не раздуть!) этот темп", стремиться к реальному росту и не „создавать фетиша из темпа". Бухарин предсказывал, что в отличие от политики „сумасшедшего дома" так можно будет обеспечить „наивысший длительный темп" [208].

          385 >>

          И в своем пересмотренном варианте экономическая философия Бухарина предусматривала сдержанность и сбалансированное развитие в противовес чрезмерным капиталовложениям, чрезмерному планированию, чрезмерной централизации и перенапряжению ресурсов. Если его экономические и плановые доводы кажутся ординарными, то это потому, что они получили широкое признание, в том числе даже в коммунистических странах. Более удивительно то, что их потом абсолютно игнорировали, а вслед за падением Бухарина даже официально предали поруганию как „чуждые" большевизму.

          Острая враждебность Бухарина новому сталинскому курсу объясняется не только его тяжелыми политическими предчувствиями и экономическими соображениями. Основным фактором здесь оставалось его нравственное неприятие „чудовищно односторонней" политики по отношению к крестьянству как несовместимой с социализмом и историческими задачами большевиков. В своей полемике с Преображенским в середине 20-х гг. Бухарин особо настаивал на этической стороне индустриализации СССР. Он отстаивал ту же точку зрения и в споре со Сталиным: „...наша социалистическая индустриализация должна отличаться от капиталистической... Социалистическая индустриализация это не паразитарный по отношению к деревне процесс". Это, в свою очередь, повлияло на его экономические доводы против принципа „производства производства" и в защиту „принципа развития массовых потребностей как основного хозяйственного принципа" советской индустриализации [209].

          По мере того как росла тревога Бухарина по поводу сталинской политики „дани" с крестьянства, он начал выражать свой нравственный протест, пользуясь аналогиями с несколько иным периодом русской истории. В сентябре 1928 г. он гневно писал, что позор царской России заключался в „беспощадной эксплуатации мужика"; Сталин же хочет „поместить СССР в этом историческом ряду за старой Россией" [210]. Ничто не выразило сути этого исторического обвинения столь ярко, сколь данное им замечательное определение сталинской политики как „военно-феодальной эксплуатации". Эта формулировка (либо ее варианты) имела особое звучание для русских революционеров. Она постоянно встречалась в сочинениях довоенных радикалов и либералов как бранный термин, характеризовавший необыкновенно деспотическую природу царистского государства, наследие монгольского завоевания и грабительского отношения к закрепощенным крестьянам [211]. Для Бухарина и его последователей сталинское „выбивание поборов с населения" и „политика татарских ханов" знаменовали возрождение этой традиции [212]. Таким образом, обвиняя генсека в „военно-феодальной эксплуатации крестьянства", Бухарин клеймил его не только от имени большевистской революции, но и от имени предшествовавшей
    386 >>
    ей антицаристской интеллигенции. Поэтому его „злостную клевету" так никогда официально не забыли и не простили [213].

          Дурные предчувствия Бухарина насчет возрождения царских порядков этим не ограничивались. Для него, как и для домарксистских русских революционеров, политической квинтэссенцией царизма было чиновничье государство, деспотически правящее несчастным народом при помощи беззакония и произвола. Революция обещала покончить с этой традицией созданием нечиновничьего государства, народного государства для народа, которое Ленин называл государством-коммуной; Бухарин с надеждой смотрел на него как на противовес наметившемуся в новейшей истории сползанию к „новому Левиафану". В начале и середине 20-х гг., отрешившись от своего непродолжительного энтузиазма по поводу „государственности", Бухарин громко выражал озабоченность в связи с возможностью возникновения в советских условиях нового государства чиновников и нового официального беззакония. Он усматривал такую опасность в „монополистической философии" левых и в „волевых импульсах" и видел в партии слугу народа и защиту от естественных чиновных замашек и злоупотреблений государственного аппарата [214].

          События 1928-1929 гг. превратили эту озабоченность в нескрываемую тревогу и подорвали его романтическую веру в партию. В затянувшихся сталинских „чрезвычайных мерах" он видел олицетворение „административного произвола" и нарождающейся системы официального беззакония, которую воплощал советский уполномоченный, выкладывающий наган на стол и выжимающий зерно из приведенных к нему крестьян. Вот почему Сталин презрительно заметил, что „Бухарин убегает от чрезвычайных мер, как черт от ладана" [215]. Хуже того, Бухарин знал, что партийные работники, выполняющие приказы сверху, являются не кем иным, как проводниками этого нового произвола. Его громкое возмущение „чиновниками советского государства", которые „позабыли о живых людях", свидетельствует о том, что он лишился иллюзий. Он говорил, что партийные кадры развращены властью и сами начали злоупотреблять ею, как „надворные советники при старом режиме", проявляя „подхалимство" и „угодничество" перед начальством и капризность и чванство по отношению к народу [216]. „Партия и государство слились - вот беда... и партийные органы не отличаются ничем от органов государственной власти" [217]. Не объясняя, является ли это причиной или следствием нового сталинского курса, но сокрушаясь по поводу его схожести со „старой Россией" и опасаясь его возможных результатов, Бухарин взывал к ленинскому „государству-коммуне (от которой мы еще, к сожалению, очень, очень далеки) ", дабы подчеркнуть, что историческая
    387 >>
    тенденция сталинской политики уводит в сторону от государственного порядка, в котором не „народ для чиновника", а чиновник для народа" [218].

          Полагая, что сталинская линия губительна для партии и для страны и несовместима с большевизмом, Бухарин испытывал сильнейшее возмущение, по остроте своей затмившее даже враждебность, которую он некогда испытывал по отношению к левым. Разумеется, историческое наследие всякой неудачной оппозиции в главных поворотных пунктах истории - это вопрос гадания задним числом о чем-то осязаемом, но на самом деле не поддающемся расчету; это относится и к тому ходу развития, который имел бы место, если бы возобладала бухаринская экономическая политика. Однако часть его доводов против нарождавшегося сталинизма скоро подтвердилась на практике. Еще в середине 1928 г., за полтора года до „революции сверху", Бухарин разглядел в милитаристской политике Сталина (оставив в стороне вопрос о ее экономической целесообразности) перспективы „третьей революции", гражданской войны в деревне, кровавых репрессий и „полицейского государства". Другие, в том числе и сторонники генсека, не ожидали таких последствий. Одно это предвидение придало фигуре побежденного Бухарина особое значение в годы, оставшиеся ему в сталинской России, и оно же вызвало к нему особую ненависть Сталина.

          Как же тогда объяснить не совсем еще уверенную победу Сталина над Бухариным? Среди нескольких обстоятельств, дававших перевес генсеку, важнейшим был узкий фронт борьбы между ними и ее скрытность. Бухарин, Рыков и Томский сами способствовали сохранению этой ситуации, ограничивавшей конфликт рамками партийной иерархии, где Сталин был сильнее всего, а сила бухаринской группы сводилась к нулю, поскольку она лежала за пределами партийного руководства и даже за пределами самой партии.

          Дело в том, что, в отличие от левых большевиков, остававшихся до самого конца движением диссидентов в высшем партийном руководстве, не имевшим социальной базы, правая оппозиция располагала потенциальной массовой поддержкой по всей стране. Практически всем было ясно, что крестьянское большинство предпочитало политику правых в деревне. Это в равной степени понимали и бухаринцы, и сталинисты, и те, кто держался в стороне [219]. Кроме того, чистки, которые потрясали административные органы, начиная от наркоматов и кончая местными Советами и кооперативами, и отдавались эхом в длительной кампании в прессе против „правого уклона на практике", свидетельствовали о том, что умеренные взгляды Бухарина широко распространены среди беспартийных работников, особенно связанных
    388 >>
    с деревней и с отдаленными республиками [220]. Но взгляды Бухарина были популярны не только в деревне. Даже после того, как Томский попал в опалу, правые настроения среди рядовых членов профсоюзов (и, как можно думать, среди городского рабочего класса) упорно сохранялись и выражались, главным образом, в форме упрямого сопротивления сталинской политике в области промышленности. О размахе этих настроений можно судить по сплошной перетасовке фабрично-заводских комитетов в 1929-1930 гг.: в главных промышленных центрах - Москве, Ленинграде, на Украине, Урале - были заменены от 78% до 85% их членов [221].

          Сторонники Бухарина пользовались скрытой поддержкой и в самой партии, о чем также можно судить по шумным нападкам на „правых оппортунистов" на всех уровнях. Помимо своих признанных последователей среди партийных администраторов и интеллигентов столицы, где, как выразился Фрумкин, „сотни и десятки тысяч товарищей" считали сталинскую линию „гибельной", сильные настроения в пользу правых, видимо, существовали в парторганизациях по всей стране [222]. Как и можно было предположить, такие настроения пользовались наибольшей популярностью среди деревенских кадров, которые политически и, возможно, экономически приспособились к нэповским порядкам. Если во время партийной чистки 1929-1930 гг. из партии было исключено 170 тыс. человек, или 11% ее состава, то в деревне было исключено 15% коммунистов и столько же получило выговоры [223]. Не все пострадавшие от чистки были сторонниками Бухарина или даже сочувствующими, однако, с другой стороны, результаты ее не отражали в полной мере размаха внутрипартийной оппозиции сталинскому курсу. Точно не известное, но значительное число партийных работников подверглись исключению из партии в период „чрезвычайных мер" 1928 г., еще до начала официальной чистки. Что еще более важно, эти цифры не отражали „скрытых правых настроений", которые, как часто сетовали сталинисты, были широко распространены в партии и в комсомоле. Запуганные яростной кампанией против правых, многие коммунисты официально поддерживали новую линию, в то же время тайно симпатизируя бухаринской оппозиции [224].

          Поскольку за пределами ЦК соответствующего голосования не проводилось, невозможно, разумеется, точно измерить поддержку, которой пользовалась оппозиция. И, тем не менее, оценка - пусть даже и преувеличенная - одного из иностранцев подтверждает, что поддержка эта была весьма внушительной: „Страна и партия были в подавляющем большинстве правыми и приняли неожиданный сталинский курс с затаенным страхом". Один из троцкистов, которого, следовательно, нельзя причислить к бухаринцам, придерживался того же мнения: „В
    389 >>
    отдельные моменты она включала подавляющее большинство партийных и государственных работников и пользовалась симпатиями всей страны" [225].

          Трагедия Бухарина и суть его политической дилеммы заключались в его нежелании апеллировать к этим широким настроениям. Когда речь идет о массах в целом, это нежелание легко объяснимо: оно проистекало из большевистской догмы, что политическая деятельность вне партии незаконна и потенциально (если не на практике) контрреволюционна. Эта точка зрения усиливалась опасениями, разделявшимися как большинством, так и оппозиционными группами, что обращение фракций к народу может привести к образованию „третьей силы" и таким образом погубить партию [226]. Из этого следовала аксиома, что внутрипартийные разногласия нельзя даже обсуждать перед беспартийной аудиторией. Как заметил один троцкист, объясняя затруднения левых, это было „делом партийного патриотизма: он толкал нас на бунт и в то же самое время обращал нас против самих себя" [227]. Так же дело обстояло и с правыми, которых притом сдерживал и разразившийся в стране кризис. Бухарин, Рыков и Томский были убеждены, что сталинский курс опасен своей непопулярностью и гибелен в хозяйственном отношении, но, тем не менее, хранили молчание перед народом. Общественное мнение участвовало в происходившей борьбе лишь косвенно, его учитывали лишь в постоянных дискуссиях о значении наводнявших центр писем с протестами против новой политики в деревне. Для бухаринцев они были „голосом масс", а для Сталина - нетипичными проявлениями панических настроений [228].

          Однако Бухарина сдерживало и другое соображение. В глазах марксиста социальные группы, которые, по-видимому, были наиболее восприимчивы к его политике (а именно, крестьянство и технические специалисты), являлись „мелкой буржуазией" и, следовательно, на них нельзя было ориентироваться большевику. Когда они периодически выражали в 1928-1929 гг. пробухаринские настроения (например, obiter dictum доморощенного представителя беспартийной интеллигенции: „Когда Бухарин говорит от души, беспартийные попутчики справа могут молчать" [229]), сталинисты мигом хватались за их высказывания, которые, таким образом, наносили вред Бухарину. Именно предполагаемая социальная база бухаринцев в деревне побудила Сталина заклеймить их как „правых"; эпитет этот был невыносим Для всех левых и для Бухарина. Его отчаянные попытки отразить это обвинение связывали ему руки политически и стали причиной ряда бессмысленных маневров, включая его решение лично составить проект резолюции с осуждением „правого уклона" для важнейшего Пленума ЦК в ноябре 1928 г. „Должен же я был оповестить партию, что я не правый", - сообщил он ошеломленному
    390 >>
    Каменеву [230]. И здесь Бухарин оказался в плену большевистских догм, частью мифических, а частью придуманных им самим.

          Его нежелание выносить борьбу со Сталиным на суд широких партийных масс объясняется сдерживающими факторами того же порядка, так как политическая деятельность в партии за пределами ее руководства также стала вызывать подозрения и постепенно прекращалась. Увеличившись численно с 472 тыс. членов в 1924 г. до 1305 тыс. в 1928 г., партия перестала быть политическим авангардом революции и превратилась в массовую организацию с жестким расслоением, привилегиями и властью. В самом низу находились недавно принятые рядовые партийцы, готовые к безмолвному послушанию и в большинстве своем политически безграмотные, не отличавшие „Бабеля от Бебеля, Гоголя от Гегеля" и один „уклон" от другого. В середине стояли надутые чиновники, партийные „аппаратчики", которых все оппозиционеры, как левые, так теперь и правые, считали „болотом" послушных бюрократов. Наверху восседало высшее руководство, присвоившее себе прерогативу определять мнение партии и выносить все решения [231]. Как предостерегал Троцкий и чего периодически опасался Бухарин, политическая жизнь в партии была задушена и заменена системой иерархического подчинения, вызванной и узаконенной нападками руководства на „фракционность", то есть политическую деятельность за пределами его собственного узкого круга.

          К 1929 г. Бухарин начал разделять большую часть критических взглядов Троцкого на внутренний режим в партии. Но, в отличие от Троцкого, он сам санкционировал создание этого режима и был потому его узником. Его оппозиционность в 1928 - 1929 гг. и сопровождающие ее призывы терпимо относиться к чужой критике регулярно получали отпор в виде цитат из его же собственных прежних филиппик против „фракционности" левых, а его нападки на сталинский „секретарский режим" наталкивались на язвительные выкрики: ,,...где ты это списал? У кого?.. У Троцкого!" [232]. Все же, несмотря на свое участие во внедрении запретительных норм, Бухарин испытывал соблазн обратиться ко всей партии. Он мучительно раздумывал над дилеммой: „По ночам я иногда думаю: „А имеем ли мы право промолчать? Не есть ли это недостаток мужества?.. Не есть ли вся наша „буза" онанизм?" [233]. Наконец, полагая, что партийная иерархия, которую он хотел перетянуть на свою сторону, уничтожит любого руководителя, вынесшего борьбу за ее пределы, Бухарин подчинился „партийному единству и партийной дисциплине", подчинился узким правилам нетерпимой политической игры, созданию которых он сам содействовал. Он остерегался „фракционности" и потому вынужден был ограничиться бесплодными закулисными интригами (вроде его визита к Каменеву),
    391 >>
    которые легко использовались против него врагами [234]. Политически его позиция была нелепой: испытывая глубокое презрение к Сталину и к его политике, он все же оставался до конца скованным, колеблющимся оппозиционером.

          Не считая публичных призывов, которые были слишком эзоповскими, чтобы возыметь какое-нибудь действие, Бухарин, Рыков и Томский оказались поэтому в сговоре со Сталиным, ограничив свой далеко ведущий конфликт узкой ареной, на которой им предстояло быть „задушенными за спиной партии" [235]. Именно в этом контексте следует объяснить решающую победу Сталина. Обычно даваемое объяснение несложно: бюрократическая власть, накопленная им за шесть лет пребывания на посту генсека и усиленная рядом побед над инакомыслящими в партии, сделала его всесильным и неуязвимым, и он легко и неумолимо сокрушил Бухарина. Полная правда гораздо сложнее, поскольку, хотя такое объяснение подчеркивает важную сторону вопроса, оно преувеличивает организационную силу Сталина в 1928 г., приуменьшает силу правых и не учитывает ряда значительных обстоятельств, лежавших на чаше весов и повлиявших на исход дела.

          Сталинский контроль над центральной партийной бюрократией был, разумеется, в числе важнейших факторов. Используя свою власть, Сталин выдвигал верных себе людей на самые различные партийные должности, особенно на посты провинциальных секретарей, являвшихся одновременно членами ЦК. Подобно московскому князю XIV в., он втягивал в свою орбиту партийные „княжества" и партийных „вассалов", сделавшихся его главной опорой в 1928 - 1929 гг. [236]. Не менее важную роль играл аппарат центрального Секретариата, который являлся общенациональным теневым кабинетом генсека. С одной стороны, наличие у него непосредственных связей со всеми парторганизациями позволяло Сталину разъяснять политику, манипулировать партийным общественным мнением, устраивать „погромы" и в общем и целом противостоять влиянию бухаринской прессы. С другой - сеть подчиненных аппарату организаций, действовавших буквально как система сталинских ячеек в каждом учреждении, возглавляемом оппозицией или симпатизировавшими ей лицами. Эта сеть состояла из 139 - 194 тыс. кадровых секретарей [237], которые оказались достаточно вездесущими, чтобы задержать Бухарина, когда он возвращался из Кисловодска в ноябре 1928 г. Хотя сталинские ячейки в начале борьбы составляли меньшинство, они подрывали и заменяли правое руководство в таких различных местах, как московская парторганизация, профсоюзы, Институт красной профессуры и даже в заграничных компартиях [238]. Их коллективной властью была установлена в 1928-1929 гг. гегемония партийной бюрократии над „княжествами", которые до тех пор находились вне ее
    392 >>
    контроля, в том числе над рыковским государственным аппаратом.

          Проводимая сталинистами политика кнута и пряника (от соблазна выдвижения на более высокий пост до угрозы репрессий) также влияла на голоса колеблющихся членов ЦК. Например, накануне июльского пленума 1928 г. Сталин снял Кагановича - вероятно, самого способного и вызывавшего наибольшее презрение из всех его приспешников - с поста генсека компартии Украины. Трехлетняя тирания Кагановича в Харькове приводила в ярость украинских делегатов, и они испытывали чувство благодарности за его снятие с поста [239]. Аналогичное великодушие было проявлено в отношении нового капитального строительства, предусмотренного пятилетним планом. Принципиальные партийные руководители, в том числе украинцы и ленинградцы, на которых рассчитывал Бухарин, хотели, чтобы подчиненные им области получили как можно большую часть ассигнований. Это одновременно настраивало их в пользу сталинской политики „максимальных капиталовложений" и напоминало им, что именно от Сталина зависит, куда пойдут эти капиталовложения. Напряженное соперничество между ними из-за ассигнований и его влияние на ход политической борьбы отмечались в речах Рязанова на апрельской партконференции 1929 г., где „речь всякого оратора" заканчивалась словами: „Дайте завод на Урале, а правых к черту! Дайте электростанцию, а правых к черту!" [240]. Кнут генсека обладал не меньшим эффектом: Сталин разгромил москвичей, имел полномочия расследовать деятельность парторганизаций, завел привычку использовать хранящиеся в Секретариате личные дела, чтобы вскрывать „компрометирующие обстоятельства", и т.п. [241].

          Все это стало „тяжелой дубиной Центра" [242] и, несомненно, дало Сталину огромное преимущество над Бухариным, который однажды охарактеризовал себя как „худшего организатора в России" [243]. Но триумф Сталина был обеспечен не только политической машиной. В том, что касается ЦК, она в основном обеспечивала ему преданность или благожелательный нейтралитет делегатов низшего и среднего звена, выдвинувшихся благодаря сталинской протекции. Как сказал о них один разочаровавшийся сталинист: „Мы победили Бухарина не аргументами, а партбилетами" [244]. Однако, несмотря на то что эти младшие партийные работники являлись членами ЦК, в 1928-1929 гг. роль их была второстепенной. По сути дела, они лишь утверждали решения, уже принятые более узкой, неофициальной группой старших членов ЦК - олигархией из двадцати- тридцати влиятельных лиц, таких, как высшие партийные руководители и главы важнейших делегаций в ЦК (представлявших, в первую очередь, Москву, Ленинград, Сибирь, Северный Кавказ, Урал и Украину) [245].

          393 >>

          А среди этой олигархии избранных бюрократическая власть Сталина была гораздо менее внушительна. О ее истинных пределах свидетельствует наличие значительного числа правых в высших эшелонах власти (включая даже Секретариат и Оргбюро) и целого ряда колеблющихся руководителей, нерешительность которых держала под вопросом исход борьбы в течение нескольких месяцев. Ставили ей предел и сами члены олигархии, типичными представителями которой были Орджоникидзе, Куйбышев, украинцы С. Косиор и Г. Петровский и глава ленинградской парторганизации С. Киров,- „практические политики" партии, выдвинувшиеся на высокие „военно-политические" должности в период гражданской войны и с тех пор стоявшие во главе ключевых областей и ресурсов страны [246] . Как администраторы и политические деятели они были часто связаны с генсеком, однако в большинстве своем не были бездумными политическими креатурами, а сами являлись крупными, независимо мыслящими руководителями [247]. Решительные, прагматичные, они интересовались, главным образом, внутренними делами, и всех их больше занимали проблемы превращения Советской России в современную индустриальную страну. Соответствующие стремления усилились под влиянием угрозы войны в 1927 г. и зернового кризиса 1928 г. Борьба между Бухариным и Сталиным велась в значительной мере за завоевание их поддержки. И здесь реальные проблемы и „аргументы" имели важное значение.

          В апреле 1929 г. эти влиятельные деятели предпочли Сталина и обеспечили ему большинство в высшем руководстве. Представляется очевидным, что они поступили так не столько из-за его бюрократической власти, сколько потому, что предпочли его руководство и его политику. В какой-то степени их выбор безусловно определялся тем, что они ощущали родство с генсеком как с волевым „практическим политиком", тогда как мягкий, погруженный в теорию Бухарин по сравнению с ним мог, возможно, казаться „просто мальчиком" [248]. Но, кроме этого, их выбор отражал сомнения относительно дальнейшей эффективности бухаринской политики, а также их отрицательную реакцию на программную дилемму правых в 1928-1929 гг. Несмотря на то, что Бухарин согласился с пересмотренными плановыми заданиями в области промышленности и сельского хозяйства, утвержденными XV съездом, обостряющийся зерновой кризис поставил его и его союзников в неудобное, двусмысленное положение. Они доказывали, что до „нормализации" ситуации в деревне невозможно провести какие-либо экономические программы, совместимые с одобренными съездом „нэповскими методами", и постоянно призывали к временным уступкам крестьянству и к сдержанности в области индустриализации. Какими бы разумными ни были эти требования, они создавали
    394 >>
    вокруг правых ореол пораженчества и пессимизма и придавали вес неустанно повторяемому утверждению Сталина, что Бухарин, Рыков и Томский неспособны к твердому руководству, страдают излишней робостью, находятся в плену устаревших взглядов и „теории постоянных уступок" и, хуже всего, готовы поставить под удар темпы индустриализации [249]. Ни далеко идущие, долгосрочные программы бухаринцев, ни их призывы делать различие „между оптимизмом и глупостью" [250] не развеяли этого впечатления, которое не меньше других обстоятельств способствовало их разгрому.

          Дело в том, что важнейшей чертой политической обстановки в 1928-1929 гг. было растущее недовольство партийного руководства наставлениями правых о необходимости соблюдать осторожность и его все большая восприимчивость к настойчивой сталинской пропаганде героических традиций большевизма. Особенно заметно это было среди молодых, идущих вверх партийных работников и комсомольских руководителей, которые, несмотря на долгую связь Бухарина с их организацией, почти единодушно приняли сторону Сталина и в значительной мере способствовали его победе [251] . Но самое главное, это недовольство, которое господствовало среди наиболее влиятельных партийных руководителей. Их настроения и разочарование бухаринской группой обобщил Куйбышев: „Не дано нам историей тише идти... более робким шагом вперед..." Ему вторил Киров: „Одним словом, не торопиться... одним словом, правые за социализм, но без особых хлопот, без борьбы, без трудностей". А Орджоникидзе, признавая за Бухариным благие намерения, выразил общую озабоченность: „...дело не в желании, а в политике. А политика т. Бухарина тянет нас назад, а не вперед" [252]. Полные решимости быстро "догнать и перегнать промышленный Запад" и измученные текущим кризисом партийные руководители предпочли сталинский „оптимизм" „безнадежному пессимизму" правых [253].

          Но сделав этот выбор, они голосовали не за то, что Бухарин называл „политикой авантюристов", а скорее за более смелый, но все еще ориентированный на нэп курс, который Сталин противопоставлял линии правых и который был утвержден ЦК в апреле 1929 г. Этот курс утверждал перевес ускоренного промышленного развития и планирования над рыночным равновесием, однако не предусматривал событий, последовавших в действительности, - насильственной массовой коллективизации, раскулачивания и окончания нэпа [254] .

          Короче говоря, Сталин сколотил антибухаринское большинство и стал в руководстве первым среди равных не как безответственный автор „революции сверху", а под обличьем трезвого государственного деятеля, избравшего „трезвый и спокойный" курс между робостью правых и экстремизмом левых,- истинного
    395 >>
    защитника линии XV съезда [255]. Несмотря на свою воинственную риторику, он победил в своей знакомой с 20-х гг. роли сторонника золотой середины, производившего выгодное впечатление на других администраторов своей прагматической деловитостью, „спокойным тоном, тихим голосом" [256]. Семь месяцев спустя он возьмет совершенно иной курс, с немыслимыми задачами и риском, курс на „великий перелом", который для многих большевиков, в том числе и для тех, кто поддерживал его в борьбе против Бухарина, станет Судным днем, придет, как тать в ночи.

          Бурные месяцы между апрелем 1929 г., когда потерпел поражение Бухарин, и декабрем относятся к числу важнейших периодов русской истории. В этот промежуток времени произошли три важных, взаимосвязанных события: резкое ужесточение политической линии Сталина, сопровождавшееся появлением у него привычки принимать главнейшие решения единолично; дальнейшее ухудшение отношений между государством и крестьянством, а также начало официальной яростной кампании против правой оппозиции и лично против Бухарина, которая вылилась в отказ от политической умеренности вообще. Все эти события породили политику, к которой никогда не призывала ни одна из большевистских групп, включая левых оппозиционеров, к окончательному свертыванию нэпа и к началу сталинской „революции сверху".

          Ободренный своей решительной победой в ЦК, в течение лета и осени 1929 г. Сталин взялся переиначивать политическую линию партии. В первый раз он серьезно отошел от нее в Коминтерне. На десятом Пленуме ИККИ в июле, проходившем под председательством Молотова, решения, принятые всего год назад на VI конгрессе, были отброшены и заменены новым радикальным курсом, за который сталинисты выступали с 1928 г. Подверглось пересмотру определение „третьего периода", который стал теперь означать конец стабилизации капитализма, рост боевитости пролетариата и неизбежность революционной ситуации на Западе. Социалистические партии, да и вообще все реформисты, были представлены как главный враг, а их „фашизация" была сочтена завершенной. Чистка умеренных элементов в Коминтерне принимала все более широкий размах, а заграничные компартии получили инструкции порвать связи с социал-демократическими движениями, разоблачить их „социал-фашизм" и организовать соперничающие профсоюзы, то есть, по сути дела, расколоть европейское рабочее движение [257]. Так началось гибельное скатывание Коминтерна к экстремизму, завершившееся катастрофой пять лет спустя, когда оно способствовало разгрому некогда мощного немецкого рабочего движения
    396 >>
    (как социалистической, так и коммунистической его партий) и тем облегчило приход Гитлера к власти.

          Новый поворот Сталина влево во внутренней политике носил не менее крайний характер. В течение месяцев, последовавших за его утверждением в апреле-мае, плановые задания пятилетки по промышленности и сельскому хозяйству были резко увеличены, а общий характер плана подвергся переработке. Ободренная крутым ростом промышленного производства в течение лета и несмотря на растущее напряжение в экономике, сталинская группа внезапно превратила оптимальные цифры в минимальные, увеличив задание по годовому приросту с 22,5 до 32,5% и удвоив число предприятий, намеченных к строительству. К осени она требовала, чтобы весь пятилетний план был выполнен. а затем и перевыполнен, в четыре года. В результате первоначальный план приобрел категоричность, но утерял баланс и всякую последовательность [258]. То, что оставалось, было уже не планом, а калейдоскопом рвущихся вверх цифр, суррогатным оправданием головоломного развития тяжелой промышленности в последующие три года.

          А положение в деревне все ухудшалось. В подтверждение предсказаний правых лето и осень принесли новую волну крестьянских волнений. Только в Московской области между январем и сентябрем было зарегистрировано 2198 случаев беспорядков в деревне, многие из которых сопровождались насилием [259] . Столь же серьезным - и вполне предсказуемым обстоятельством - было дальнейшее сокращение крестьянских посевов. Обострялась нехватка зерна и технических культур, а карточная система, введенная в 1929 г. впервые после гражданской войны, делалась все более жесткой.

          В результате углублявшегося заготовительного кризиса плановые задания в промышленности ставились под угрозу, на что Сталин отреагировал новой серией принудительных и амбициозных мер. К осени 1929 г. „чрезвычайные меры" стали (как и опасался Бухарин) упорядоченной системой государственных реквизиций. В то же самое время Сталин строил все более грандиозные планы создания крупных колхозов. Плановики в центре и работники на местах получили инструкции рассматривать коллективизацию не как дополнение к единоличному хозяйству и сбытовой кооперации (как предусматривалось первоначальным планом), а как наиболее быстрое решение сельскохозяйственных затруднений в стране. Применяя все более насильственные методы, государственные уполномоченные наводнили деревню, добывая зерно, агитируя за колхозы и подстрекая против кулаков, и процент коллективизированных дворов значительно вырос: с 3,9% в июне до 7,6% в начале октября. Первые колхозы были небольшие, часто плохо стояли на ногах и все еще составляли незначительную долю от 25 млн.
    397 >>
    крестьянских дворов. Однако даже такой рост, по всей видимости, воодушевил Сталина на сплошную коллективизацию. Центральная печать с надеждой заговорила о массовой коллективизации в отдельных районах, хотя признаков того мощного штурма, который начнется в декабре, еще не было [260].

          Поначалу эти события не отразились на разгромленной оппозиции. Томского и его приверженцев официально удалили из профсоюзов в июне, а Бухарин со своими заграничными союзниками был выведен из Исполкома Коминтерна в июле [261]. В июне Бухарин был назначен заведующим научно-исследовательского сектора ВСНХ, руководившего сетью научно-исследовательских институтов. Хотя позднее эта должность послужит хорошей трибуной для распространения его взглядов, такое назначение явно не подходило для члена Политбюро и представляло собой политическую ссылку [262]. Правда, ни одно из этих перемещений не вышло за рамки апрельского решения ЦК снять Бухарина и Томского с высоких постов (что было, по сути дела, просто принятием их отставки), но оставить их членами 'Политбюро, официально все еще находящимися на хорошем счету. Соответственно с этим, несмотря на усиление кампании против правых в начале лета, открытых выпадов против Бухарина, Рыкова и Томского пока не было.

          Они же, со своей стороны, избегали, по всей видимости, публичных выступлений, которые поставили бы под удар их и без того шаткое положение оппозиционного меньшинства в составе руководства. Для Рыкова, продержавшегося на посту председателя СНК до декабря 1930 г., это означало необходимость подписывать декреты, с которыми он не был согласен. Томский хуже умел приспосабливаться, и для него это означало практически полное молчание. Бухарин же продолжал какое-то Время высказываться, хотя возможностей для этого оставалось все меньше и приходилось все больше сдерживать себя. Выступая на съезде атеистов в июне, он в завуалированных выражениях протестовал против сгущавшейся атмосферы официальной нетерпимости и сталинских требований беспрекословного партийного подчинения. Марксизм, отмечал он, есть умение критически мыслить, а не догмы и не мертвые формулы. Он рекомендовал помнить излюбленный девиз Маркса: „Подвергай все сомнению" [263]. Он косвенно выразил свое собственное критическое отношение к коминтерновской и хозяйственной политике Сталина в очерке, опубликованном двумя частями в мае и июне 1929 г. (это была его последняя статья, в которой он хотя бы с осторожностью мог высказать критические взгляды) [264]. Под видом критики западных теорий крупномасштабных организаций он вновь приводил свой довод о том, что стабилизация капитализма на Западе продолжается, а говоря о внутренних
    398 >>
    них вопросах, снова предупреждал об опасности чрезмерной централизации и безудержной бюрократизации.

          Но несмотря на их сдержанность и попытки „легализации" своего оппозиционного статуса в Политбюро [265], к августу стало ясно, что Сталин твердо настроен уничтожить всех троих, и особенно Бухарина, как политических руководителей. Его экстремистский курс и волнения в деревне вели к взрывоопасной ситуации, и хотя они убедили многих высланных троцкистов разоружиться и вернуться („полуповешенными, полупрощенными", по презрительному выражению Троцкого [266]), чтобы послужить сталинской кампании индустриализации, они также вызывали тревогу и брожение среди собственных сторонников Сталина [267]. В этих обстоятельствах побежденный, но не опозоренный официально Бухарин оставался грозным соперником, чьи предостережения и программа приобретали новую актуальность и чей политический вес все еще преграждал Сталину дорогу к верховному руководству.

          Решение предать позору Бухарина и все, что он представляет, было принято явно по личной инициативе Сталина и являлось неотъемлемой частью „революции сверху". Публичные нападки против него начались 21 и 24 августа, когда „Правда", служившая теперь рупором генсека, поместила резкие обвинения в адрес Бухарина, назвав его „главным лидером и вдохновителем уклонистов" [268]. Эти обвинения были тотчас подхвачены практически всеми газетами и журналами и превратились в последние четыре месяца 1929 г. в систематическую кампанию политической травли, не знавшую себе равных в истории партии (она была беспрецедентна даже и в том, что в отличие от прежних оппозиционеров Бухарин не имел возможности ответить или предать гласности свои взгляды). В выходящих почти ежедневно статьях, выкопанных из архивов документах, брошюрах и книгах (многие из которых были составлены сталинскими „теоретическими бригадами" еще в 1928 г.) [269], вся политическая и интеллектуальная биография Бухарина клеймилась как немарксистская, антиленинская, антибольшевистская, антипартийная, мелкобуржуазная и прокулацкая. Ни один значительный эпизод или сочинение не избежали очернительства, от его разногласий с Лениным в эмиграции и принадлежности к „левым коммунистам" в 1918 г. до его оппозиции Сталину, от его очерков военного времени о современном капитализме и государстве („Экономики переходного периода" и „Теории исторического материализма") до „Заметок экономиста" и „Политического завещания Ленина" [270].

          Целью кампании была окончательная дискредитация Бухарина, подрыв его авторитета как вождя большевизма и особенно его репутации „любимца всей партии" и ее крупнейшего теоретика. Но она имела куда более далеко идущие последствия. В
    399 >>
    отличие от Троцкого Бухарин оказывал сильнейшее интеллектуальное влияние на многие сферы партийной жизни. Его сочинения более десятилетия выражали официальную доктрину, и на них учились „сотни тысяч людей" [271]. Поэтому кампания искоренения бухаринского влияния" превратилась в нападки на главные положения большевистской идеологии, на идеологические учреждения партии, на образ мышления целого поколения. Были оклеветаны и отброшены не только центральные принципы бухаринизма - сотрудничество классов, гражданский мир и сбалансированное, эволюционное развитие, но также философские, культурные и общественные взгляды, лишь отдаленно ассоциировавшиеся с ним. В ходе этой кампании на их месте утвердились в качестве официальной идеологии военные мотивы и политические установки сталинизма.

          К ноябрю критика Бухарина, „правого уклона" и „примиренчества" превратилась в идеологический террор, направленный против политической умеренности в целом. Непосредственным политическим следствием этого террора, усугубленного чисткой (жертвами которой стали все лица, известные своим сочувствием Бухарину, в том числе жена Ленина Н. К. Крупская и его сестра М. И. Ульянова) [272] , явилось установление фанатичного единомыслия в партии, которая до сей поры оставалась по большей части непокорной. В числе прочего террор этот подавил широко распространенную враждебность по отношению к сталинской сельскохозяйственной политике и довел запуганных партийных работников до крайностей, вызвавших катастрофу в деревне зимой 1929-1930 гг. [273].

          В более общем плане эта кампания означала официальный отказ от нэповских принципов относительной терпимости и примирения, которые теперь клеймились как „гнилой либерализм" или иногда „бухаринский либерализм" [274] . Она отражала глубокие изменения, происходившие в советской культурной и идейной жизни с середины 1929 г. Одновременно с преследованиями крестьян-единоличников, мелких торговцев, ремесленников и беспартийной интеллигенции многообразие культурной жизни приносилось в жертву „классовой борьбе на всех фронтах". Следуя манихейскому духу своей военной политики, сталинская группа начинала с того, что возвышала одну из нескольких группировок или школ, чтобы заткнуть рот другим: Диалектические философы использовались против механистов (запятнанных некоторой своей близостью с философскими теориями Бухарина), „пролетарские" писатели и художники - против попутчиков, любители шапкозакидательного планирования - против сторонников планирования научного и „красные" специалисты - против „буржуазных" спецов [275] . Однако конечной целью - и результатом - было просто-напросто подавление многообразия и насаждение монополистической ортодоксии,
    400 >>
    которая тогда находилась еще в стадии формирования. И здесь, так же как в хозяйственной жизни, шло наступление на принципы и основы нэпа.

          Ни одна из этих кардинальных перемен второй половины 1929 г. не проистекала из официального решения, принятого партией. Они далеко выходили за рамки апрельских резолюций Пленума ЦК, который должен был быть созван снова 10-17 ноября, и проводились по инициативе Сталина и его главных приспешников, прежде всего Молотова и Кагановича, заправлявших теперь в исполнительных органах партии в Москве [276]. 7 ноября в статье, напечатанной в „Правде" и обладавшей для запуганных партработников силой закона, Сталин пошел еще дальше. Он объявил о „великом переломе" и изложил главный миф своей „революции сверху". Противореча партийным документам (равно как и действительно сложившейся ситуации), он утверждал, что крестьянские массы, в том числе и середняки, добровольно отказываются от своих личных наделов и „пошли в колхозы, пошли целыми деревнями, волостями, районами" [277]. Это был призыв к немедленной сплошной коллективизации.

          Три дня спустя собрался ЦК. До сих пор неясно, что в точности произошло на этом критически важном ноябрьском пленуме. Несмотря на серьезные сомнения даже среди сторонников Сталина [278] , собравшиеся не могли больше, да и не особенно хотели, твердо сказать „нет" генсеку, когда он потребовал утверждения свершившихся фактов, связанных между собой, - политического уничтожения Бухарина и поворота к массовой коллективизации. 12 ноября, вслед за шквалом угроз со стороны сталинистов, требовавших, чтобы Бухарин, Рыков и Томский выступили с покаянием, не то их исключат из партии, те огласили на пленуме осторожное, но отнюдь не покаянное заявление, в котором, признавая определенные „успехи", критиковали сталинские методы в деревне и указывали на их воздействие на уровень жизни в городах. Сталин и Молотов немедленно выступили против этого заявления, и 17 ноября Бухарина исключили из состава Политбюро [279].

          Хотя публичное очернительство сделало дальнейшее пребывание Бухарина в руководстве невозможным, ЦК, по всей видимости, принял его изгнание без энтузиазма [280] (Рыков и Томский, которые подверглись в печати менее резким нападкам, временно сохранили свои посты.) Затем пленум одобрил призыв Сталина к массовой коллективизацией, хотя и не без тревоги, внеся некоторые оговорки. Несмотря на требования сталинского резонера Молотова, чтобы сплошная коллективизация в ключевых районах была завершена в немыслимо короткие сроки - к лету 1930 г., пленум довольно неопределенно высказался о ее темпах, сделав двусмысленное заявление о том, что события поставили сплошную коллективизацию на повестку дня в
    401 >>
    „отдельных районах". Все еще стремясь к некоему подобию порядка и умеренности, пленум также рекомендовал организовать особую комиссию для выработки конкретных директив [281] .

          Одна политическая победа не далась Сталину в руки на этом пленуме, да и то ненадолго: хотя деморализованные и сломленные сторонники Бухарина, еще остававшиеся в ЦК, публично покаялись на пленуме [282] , Бухарин, Рыков и Томский с „чрезвычайным упорством" продолжали отказываться от покаяния [283] . Однако неделю спустя, 25 ноября, они наконец пошли на попятную и подписали краткое заявление с признанием своих политических ошибок, опубликованное на следующий день. Содержавший эту уступку абзац гласил:

          Мы считаем своим долгом заявить, что в этом споре оказались правы партия и ее ЦК. Наши взгляды... оказались ошибочными. Признавая эти свои ошибки, мы, со своей стороны, [поведем]  решительную борьбу против всех уклонов от генеральной линии партии и, прежде всего, против правого уклона [284] .

          Хотя это заявление не было тем самоуничижительным покаянием, которого добивался Сталин, оно представляло собой политическую капитуляцию и конец бухаринской оппозиции.

          Неясно, почему Бухарин подписал заявление, он был меньше - расположен к этому, чем Рыков и Томский [285]. Что это не было искренней переменой убеждений или упадком духа, продемонстрирует его смелое поведение в последующие месяцы. Вероятно, какую-то роль в его решении сыграла тревога за судьбу его молодых последователей из „бухаринской школы", в особенности Слепкова, Марецкого, Цетлина, Петровского, Зайцева и Айхенвальда. Выдерживая ссылку и чудовищное давление, они подражали Бухарину в его вызывающем неповиновении, отказавшись отречься от него и от своих антисталинских взглядов. Теперь им грозили еще худшие репрессии, включая арест, Бухаринская уступка, по-видимому, временно облегчила их положение или по крайней мере развязала им руки и позволила выступить с аналогичными заявлениями [286] . Другим соображением был, по всей вероятности, „партийный патриотизм". Так или иначе страна стояла на краю грандиозных, рискованных пертурбаций, не лишенных героических обертонов. В таких условиях Бухарин видел свой долг в служении партии, что значило подчинение „партийной дисциплине", соблюдение видимости единства и покаянный жест.

          Каковы бы ни были ее причины, капитуляция Бухарина - крупнейшего представителя альтернативной „генеральной линии" - увенчала рывок Сталина к власти и утвердила его непререкаемое главенство. Она официально отмечалась совместно с рождением сталинского культа. 21 декабря, в день сталинского 50-летия, печать заполнилась льстивыми панегириками в его
    402 >>
    адрес: он был назван „наиболее выдающимся продолжателем дела Ленина и его наиболее верным учеником, вдохновителем всех главнейших мероприятий партии в ее борьбе за построение социализма... общепризнанным вождем партии и Коминтерна". В числе его заслуг упоминалось разоблачение „антипролетарской, кулацкой" сущности бухаринских идей [287]. В последующие годы этот культ превратился в громогласнейшее прославление Сталина, которому будут приписаны все качества и достижения, ранее приписывавшиеся партии и ее руководству в целом. Тогда же закончилась карьера Бухарина (которому был всего 41 год) как вождя большевистской революции и „наследника Ленина". Оставалась еще значительная „посмертная жизнь" в политике, но всего лишь посмертная жизнь, не более.

          Как однажды заметил Вендел Филлипс, „революций не делают, революции наступают". Революции „сверху", однако, делают, что и произошло в СССР в декабре 1929 г. Игнорируя отчаянные сообщения о вопиющих беззакониях и нарастающем хаосе в деревне, Сталин теперь бомбардировал сельские кадры категорическими директивами с требованиями ускорить темпы коллективизации. Суть этих директив сводилась к следующему: „Каждый, кто не идет в колхоз, есть враг Советской власти". Комиссия по коллективизации заседала с 8 по 22 декабря, и восемь ее подкомитетов выдвинули ряд предложений по процедуре и графику перехода к колхозам. Сталин категорически отверг все эти предложения и потребовал коллективизации „безо всяких ограничений". 27 декабря - снова без санкции партии - он объявил о последнем, кровавом аспекте коллективизации - о „ликвидации кулачества как класса". Подкрепленное спешно выработанным понятием „подкулачники", раскулачивание санкционировало насильственную коллективизацию 125-миллионного крестьянства страны и тотальную войну против каждого, кто ей противился [288]. То был погребальный звон по нэпу и конец целой эпохи.

          ПРИМЕЧАНИЯ
          
          1. Как указывается в (140) (примеч. - в круглых скобках даны ссылки на соответствующие работы "Избранной библиографии"), с. 191.
          
          2. Статистика ремесленного производства относится к Российской Федерации (1928-1929 гг.). См. (92), 1971, № 7, с. 83-84 и (334), I, с. 390.
          
          3. (277), с. 458. Как мы видели, в Наркомземе главенствовали бывшие эсеры, а в ВСНХ - бывшие меньшевики. В 1924 г. из 527 служащих Госплана лишь 49 состояли в партии. В том же году 88% рядовых работников центральных кооперативных органов и большинство заведующих отделами были беспартийными. См. (92), 1967, № 3, с. 55 и 1970, № 10, с. 81-82. В последние годы нэпа подобное же положение существовало и в других крупнейших ведомствах. См. (220), 1, с. 446-447.
          
          4. Harper Samuel Northrup, Civic Training in Soviet Russia (Chicago, 1929), p. 263. Так же в 1928 г. из всех инженеров, работавших в государственной промышленности, только 139 являлись членами партии. См. „Ленинградские рабочие в борьбе за социализм". Л., 1965, с. 49.
          
          5. Напр., из 152 работников центрального печатного органа ленинградской партийной организации в 1926 г. в партии состояли лишь 28. См. „Вестник Ленинградского университета (История-язык-литература)" 1971, №2, с. 31.
          
          6. Эти цифры относятся к РСФСР в 1926-1927 гг. Bernstein, Leadership and Mobilization, р. 213. По всей стране процент председателей-коммунистов вырос к 1928-1929 гт. до 37,7%. См. Male D.J. Russian Peasant Organization Before Collectivization: A Study of Commune and Gathering 1925-1930 (New York, 1971), р. 128.
          
          7. (433), с. 343. О различных аспектах партийной мысли см. (397); (305) и (373). К числу наиболее интересных партийных журналов относились (88) и (204).
          
          8. В 20-е гг. наркомом, ответственным за управление „культурным фронтом", был А. Луначарский, известный своим либеральным подходом и ненавязчивым руководством. См. (373). Начальные главы воспоминаний Эренбурга передают ощущение культурного подъема и брожения в нэповские годы. Вот один пример того, как тогдашние писатели пользовались поддержкой конкурирующих секторов: в 1927 г. частные книгоиздатели выпускали всего 6% общего тиража публикуемых книг, но 25% всех названий. См. The Soviet Union: Facts, Discriptions, Statistics (Washigton, D.C., 1929), р. 196.
          
          9. О различных аспектах культурной жизни времен нэпа см. (417); Slonim Marc. Russian Theater from the Empire to the Soviets (Cleveland, 1961), ch. VIII-IX; Kopp Anatole. Town and Revolution: Soviet Architecture and City Planning, 1917-1935 (New York, 1970); MacDonald D w i g h t. On Movies (New York, 1971); Part IV; Freeman Joseph, et al. Voices of October (New York, 1930); Art in Revolution: Soviet Art and Design Since 1917 (London, 1971).
          
          10. Подобные случаи иногда освещались и подвергались осуждению в официальной печати. К числу людей, имевших большие (но еще преодолимые) трудности в 20-е гг., относился известный поэт Осип Мандельштам. См. (418), с. 35, 138, 173.
          
          11. Начиная с 1929 г. сталинский режим начал яростные нападки на „гнилой либерализм", иногда называвшийся еще „буржуазным либерализмом", который определялся им как „примиренческое, терпимое отношение не только к оппортунизму, но и к прямо враждебным идеям", (209), II, с. 433-434. См. также „Глашатаям либерализма нет места в большевистской партии", (210), 21 ноября 1929 г. и „Против буржуазного либерализма в художественной литературе". Дискуссия о „Перевале" (апрель 1930). М., 1931.
          
          12. Я позаимствовал эту идею из высказываний М. Хейварда о литературном брожении в Советском Союзе, которые подтверждаются историей, рассказанной Эренбургом в (364), с. 76. См. Blake and Hayward, eds., Dissonant Voices in Soviet Literature (New York, 1962), р. XVII.
          
          13. Schlesinger Rudolf. The Family in the U.S.S.R (London, 1949), p. I
          
          14. DeWitt Nicholas. Education and Professional Employment in the U.S.S.R. (Washington, D.C., 1961), p. 577; The Soviet Union, p. 197; Semashko N. A. Health Protection in the U.S.S.R. (London, 1934). Грамотность среди лиц старше девяти лет составляла 24% в 1897 г. и 51,1% в 1926 г. Невозможно судить о том, в какой мере этот прирост объяснялся усилиями советских властей.
          
          15. Ma1e. Russian Peasant Organization; Taniuchi Yuzuru. The Village Gathering in Russia in the Mid-1920s (Birmingham, England, 1968). О жизни деревни в нэповские годы см. также (410). В 1927 г. на каждые 10 000 городского населения было 319 членов партии, а на каждые 10 000 деревенского - всего 25. В трех четвертях советских деревень не было вообще никакой организованной партийной деятельности. (341) (Лондон, 1928), с. 499, 504.
          
          16. Borders Kar1. Village Life Under the Soviets (New York, 1929), p. 132-133, 183, 191; Male. Russian Peasant Organization, p. 129, 209, 212; F a i n s o d. Smolensk, p. 138-141.
          
          17. (433), c. 332; (334), гл. XXII, XXVII; гл. IX, XI и ,,The Soviet Union", с. 184-185 (см. выше, прим. 8 к гл. 9). Плохие условия труда на заводах регулярно фиксировались и подвергались критике в печати. Вызванная войной разруха, рост населения и отставание жилищного строительства уменьшили количество жилплощади, приходящейся на среднего горожанина, с 7 м2 в 1913 г. до 5,8 м2 в 1928 г. См. Brodersen Arvid. The Soviet Worker (New York, 1966), p. 113.
          
          18. Идею, связанную с воздействием нового высокого статуса („революцией статуса", как он ее называет), я взял у Д. Шенбаума в Hitler's Social Revolution (Garden City, N.Y., 1967), ch. VIII-IX.
          
          19. Советские невозвращенцы, представлявшие собой, скорее всего, нерепрезентативную группу, позднее вспоминали о нэпе как о „чем-то вроде золотой эры советской истории". См. Bauer Raymond A., Alex, Kluckhohn Clyde. How the Soviet System Works York, 1960), р. 138. Как бы то ни было, потребление продуктов питания на душу населения в деревне резко упало между 1928 и 1932 гг. См. (183), с. 136.
          
          20. Население Москвы, напр., в течение двух лет выросло на 204 тыс. человек, 156 тыс. из которых приехали туда из других мест, (392), IX, (1929), с. 153.
          
          21. Рыков надеялся, что в результате этого проблему перенаселения и безработицы в деревне можно будет решить за пять лет. (220), II, с. 874.
          
          22. Живую картину жизни в Советской России в 20-е гг. рисует знаменитая документальная лента Дзиги Вертова „Человек с киноаппаратом" и его более ранняя серия короткометражных фильмов „Кино-Правда". Также небесполезно прочесть Stuart Chase, Robert Dunn and Rexford Guy Tugwell, eds. Soviet Russia in the Second Decade (New York, 1928).
          
          23. См. высказывания Бухарина в 1928 г. о все еще имевшем место „величайшем предрассудке" в (95), с. 31. Такой дух часто выражался в романах этого периода. К числу наиболее известных примеров относится „Цемент" Ф. Гладкова.
          
          24. См. сообщения очевидцев в (436), с. 196-199; (364), с. 66-70; (430), с. 53-54, 56, 231 и Duranty Wa11er. I Write as I Please (Нью-Йорк, 1935), с. 145-149. Писатель Ю. Либединский говорил о „неистовых ревнителях" в рядах партийных авторов; это выражение послужило названием книги С. Шескулова: „Неистовые ревнители. Из истории литературной борьбы в 20-х годах". М., 1970, с. 3-4.
          
          25. Trotsky Leon. On Literature and Art (New York, 1970), р. 63-82.
          
          26. Даже через два года после отмены нэпа сталинский режим все еще официально заявлял о его существовании. „Нэп еще не закончен", (210), 21 марта 1931 г.
          
          27. Карикатуры на вождей регулярно появлялись в журналах (212) и „Огонек". См. также, напр., Ефимов Б. Карикатуры. М., 1924, с. 153. С победой Сталина в 1929 г. „дружеские шаржи" такого рода больше не позволялись. См. (264), с. 199-201.
          
          28. См. прямые упоминания об использовавшей эзоповский язык дискуссии в (171), с. 52; „Об ошибках и уклоне тов. Бухарина", (210), 24 августа 1929 г. и (158), II, с. 563. Разумеется, вожди в 20-е гг. спорили „символами" еще до того, как дискуссия сделалась публичной. См. признание Бухарина в (274), с. 133.
          
          29. Как отмечал Ворошилов. Цит. в (83), с. 175. О том, как воспринимали борьбу в середине 1928 г. рядовые члены партии, см. „Информационную справку" от 21 июля 1928 г. (Т 2021).
          
          30. (277), с. 523.
          
          31. Статья № 107 была внесена в УК в 1926 г., однако до сего времени не применялась. (156), с. 98-99. Из заявлений Рыкова и И. Варейкиса можно сделать вывод, что первоначальное решение было принято единогласно и что правые не предусмотрели его последствий. См. выступления Рыкова на июльском пленуме 1928 г. (Т 1835) и (83), с. 149.
          
          32. (410), гл. X; (156), с. 119 и (110), с. 42. Особая роль генсека в этой кампании превозносилась впоследствии как начало „большого стратегического плана, задуманного Сталиным". (13), с. 463.
          
          33. См. образчик непосредственных сталинских заявлений местным работникам в (243), 11, с. 1-9, 16. См. (410), с. 217 и „Первые итоги хлебозаготовительной кампании и задачи партии" в (210), 15 февраля 1928 г., где обсуждается директива от 6 июля.
          
          34. (156),с. 119; Каганович Л. Цели и задачи политических отделов МТС и совхозов. М., 1933, с. 13. По всей видимости, из правых в этом участвовал один Угланов, да и тот весьма непродолжительное время. Молотов В. На два фронта, (14), 1930, № 2 (31 января), с. 21.
          
          35. Выдержки из сталинских заявлений в Сибири были опубликованы двадцать лет спустя в (243), 11, с. 1-9; о его маршруте см. с. 369-370. См. также (185), с. 25.
          
          36. Об этом заседании Политбюро см. (347), с. 325. Угланов еще 31 января намекал на участие Сталина в перегибах. См. (210), 4 февраля 1928 г. И см. (226) и (76), с. 5-41. Сравни это со сталинскими высказываниями в (243), 11, с. 1-9, 4849.
          
          37. (410), с. 231; (243), 11, с. 10-19. Даже резко антикулацкая передовица, (210), 15 февраля 1928 г., осудила „перегибы".
          
          38. (334), I, с. 58. Поставленный на место Смирнова Н. А. скоро вступил в столкновение со Сталиным по вопросу о судьбе землевладения. (243), 11, с. 268.
          
          39. (110), с. 42;  (277), с. 387.
          
          40. Политбюро обычно собиралось раз в неделю, по четвергам, и заседало пять часов. (133), с. 362. Как пишет один коммунист, „в течение остальных шести дней Сталин контролировал партию через свой аппарат". (430), с. 58.
          
          41. Куйбышев, цит. в Кузьмин В. И. Исторический опыт советской индустриализации. М., 1969, с. 40. Об Угланове см. (199), с. 445. В таком же духе высказывались и другие московские руководители. См. (105), с. 187-188.
          
          42. Бухарин Н. Ленинизм и проблема культурной революции, (210), 27 января 1928 г. Астров В. Ленин - хранитель ортодоксии, (210), 21 января 1928 г.; Слепков А. Ленин и проблемы культурной революции, (210), 21 января 1928 г.
          
          43. О московском инциденте см. (243), 11, с. 257 и (199), с. 445. Маловразумительный рассказ об эпизоде в ИКП напечатан в Зеймаль В. и Поспелов П. Ячейка ИКП в борьбе за генеральную линию партии, (210), 1 декабря 1931 г. В феврале Бухарин резко критиковал как путчизм кантонское восстание (декабрь 1927 г.), в котором Ломинидзе и Г. Нейман выступили подстрекателями (как считали некоторые, по приказу Сталина). См. (279), IV, с. 319-324. Западная политика Томского подверглась нападкам на IV конгрессе Профинтерна, открывшемся 17 марта. См. Троцкий. Дорогой друг, июнь 1928 г. (Т 1588); (278), II, с. 781-787, 1167.
          
          44. О рыковском предложении см. (83), с. 113-114 и (141), IV, кн. 1, с. 551. Теперь пошли слухи о борьбе между Рыковым и Сталиным.
          
          45. (240), 21 марта 1928г.;  (210), 13 мая 1928 г.
          
          46. О том, как Сталин использовал шахтинское дело, см. (243), 11, с. 53-63 и 12, с. 10-19; (304), с. 28-30; (240), 18 мая 1928 г., с. 12 и (430), с. 246.
          
          47. Одним из них был Куйбышев. См. (164), с. 290-291; (334), I, с. 585-586. О сталинской репутации см. Флаксерман Ю. Н. Глеб Максимилианович Кржижановский. М., 1964, с. 171-172.
          
          48. (83), с. 102;  (278), I, с. 568.
          
          49. См., напр., (76), с. 42-53; (226) , с. 40-51 и Цетлин Е. По белому болоту, (210) , 27 марта 1928 г.
          
          50. (13), с. 409-500.
          
          51. Там же, с. 507;  (243), 11, с. 27-38, 98-99, 127-138; (158), с. 94-98.
          
          52. См., напр., высказывания Астрова, Угланова и Слепкова в (210), 20 апреля 1928 г., 26. апреля 1928 г. и 17 июня 1928 г. А также см. „Тезисы тов. Слепкова о самокритике", „Комсомольская правда", 19 апреля 1929г.
          
          53. (158), II, с. 492-510; (410), с. 296-297. Свидетельства того, что выступавшие на пленуме, возможно, были в резком несогласии друг с другом, см. в (83), с. 125,139-140.
          
          54. Троцкий. Дорогой друг, июнь 1928 (Т 1588). Сообщение Троцкого как будто бы подтверждается Вагановым в (83), с. 102, а также в (14), 1930, № 21 (15 ноября), с. 35 и в (243), XIII, с. 13.
          
          55. (243), 11, с. 27-64. Примерно в то же самое время Сталин сделал неудачную попытку изменить правила землепользования в ущерб частному хозяйству. (433), с. 363.
          
          56. (76), с. 32-33. То, что Бухарин имел в ввиду Сталина и его окружение;  впоследствии было  подтверждено  Астровым  в   (210), 3 июля 1929 г.
          
          57. (334), I, с. 63-66. См. также (156), с. 120.
          
          58. Это было центральной темой бухаринского доклада на апрельском пленуме (76); он возвращался к ней в течение всего года. См., напр., „Заметки экономиста" и (83), с. 139-140.
          
          59. См., напр., (243), 11, с. 81-98, 101-115 и позднейшие сталинские высказывания относительно его ранних разногласий с бухаринцами, (243), 12,с. 10-19.
          
          60. Там же; (13), с. 479. См. также о критике бухаринцев идей сталинистов, цит. ниже, прим. 66.
          
          61. (13), с. 476482 и (334), I, с. 876-879.
          
          62. Томский в (234) , с. 249.
          
          63. См., напр., (76), с. 29-31; Астров В. К текущему моменту, (210), 1 июля 1928 г. и примечание редактора к статье Крицмана в (210), 7июля 1928 г.
          
          64. Из записок Бухарина в Политбюро и письма Сталину в мае-июне 1928 г., цит. у Ваганова в (83), с. 112, 140.
          
          65. (95), с. 13-14, 21-26, 30;  (210), 27 мая 1928 г.
          
          66. Марецкий Д. Фальшивая нота, (210), 30 июня 1928 г.; Астров в (210), 1 июля 1928 г. и 3 июля.
          
          67. Ср., напр., их речи на VIII съезде ВЛКСМ в мае. (95), с. 13-16, 1841 и (243), 11, с. 66-67.
          
          68. Частичное изложение сталинского выступления содержится в его (243), 11, с. 81-97. См. рассказ очевидца в (304), гл. 1. См. также (347), с. 328. В программном отношении важность его заключается в том, что Сталин необыкновенно резко изменил официальные партийные установки в отношении сельского хозяйства. Вместо того чтобы поставить вопрос (как требовал обычай) об улучшении частного крестьянского хозяйства раньше вопроса о создании колхозов и совхозов, он отодвинул единоличное хозяйство на последнее место. Уступая политическому давлению, он впоследствии вернулся к господствующим установкам, однако после своей победы над Бухариным в апреле 1928 г. он снова изменил очередность задач. Наконец, 27 декабря 1929 г. он совсем отказался от двухступенчатой системы и объявил, что коллективизация является единственным „выходом". (243) , 11, с. 207-208, 262 и 12, с. 58-59, 145-146.
          
          69 (83), с. 112, 140-141, 144-145; меморандум Бухарина-Каменева (Т1897); (243), 11, с. 319-320 и (393), с. 902.
          
          70. Об этих событиях см. (83), с. 141-142, 144-145; (243), 11, с. 116-126 и меморандум Бухарина-Каменева (Т 1897) .
          
          71. Eudin Xenia Joukoff and Slusser Robert M., eds., Soviet Foreign Policy 1928-1934; Documents and Materials (2 vols; University Park and London, 1966-1967), vol. I p. 175.
          
          72. По всей видимости, углановское руководство начало выступать на стороне правых в начале 1928 г. См. заявление Пенькова в (278), I, с. 644-646; (782), с. 244-258; (83), с. 153-156 и Троцкий. Дорогой товарищ, сентябрь 1928 (Т 2442).
          
          73. Профработник Козелев, цит. в (195), т. 2, с. 245. См. также „Заявление Б. Козелева", (210), 6 июля 1930 г.; „Комсомольская правда", 19 апреля 1929 г.; (278), II, с. 1134-1135; (210), 1 декабря 1931 г.; Троцкий. Дорогой друг, июнь 1928 (Т 1588).
          
          74 См. выше, прим. 72. Бухарин также обрабатывал делегатов из провинции, это явствует из своеобразных показаний в (244), с. 111, 119-120.
          
          75. Троцкий. Дорогой друг (Т 1588). О Стецком и Петровском см. (198), II, с. 316.
          
          76. Меморандум Бухарина-Каменева (Т 1897); Козелев в (210), 6 июля 1930 г. и Угланов в (278), II, с. 1299. См. также (105), с. 198. Как сказал Угланов, „Сталин сидит на шее у партии, и нам следует от него избавиться". Цит в (347), с. 333.
          
          77. Меморандум Бухарина-Каменева (Т 1897).
          
          78. Можно понять, почему правые рассчитывали на Калинина, расположенного в пользу крестьян. Глава вооруженных сил Ворошилов был старым приятелем Сталина, однако говорили, что он был встревожен тем, какое действие окажет сталинская политика в деревне на Красную Армию, состоявшую почти целиком из крестьян. Что касается Куйбышева и Рудзутака, то из слов Бухарина о „семерке" Политбюро можно сделать вывод, что в данный период они либо воздерживались от голосования, либо голосовали нерегулярно. См. там же. О Ворошилове и Калинине см. (334), I, с. 57; (240), 10 октября 1929 г., с. 14; (393), с. 903.
          
          79. В июле Бухарин сообщал: „Оргбюро наше", см. меморандум (Т 1897). Это подтверждается в (83), с. 144. Секретариат состоял из Сталина, Молотова, Косиора, Угланова и Александра Смирнова. Последние двое поддерживали правых.
          
          80. Твердый блок примерно из 15 голосов, с которым начинал Бухарин, включал в себя московских и профсоюзных делегатов, трех правых членов Политбюро и Стецкого, Осинского и Сокольникова. В это число не входят Ворошилов и Калинин, которые вскоре переметнулись к Сталину, и Крупская с Кубяком, которые в конечном итоге поддерживали правых. Результаты голосования в ЦК не публиковались.
          
          81. (83), с. 144.
          
          82. Меморандум Бухарина-Каменева (Т 1897). В дополнение к этому Бухарин сообщил на июльском пленуме (Т 1901), что Ягода предоставил ему сведения о крестьянских восстаниях, которые он не мог получить по обычным каналам. См. также выступление Менжинского на пленуме (Т 1901) и показания Бухарина и Ягоды в (244), с. 345-346, 502, 610. Сообщают, что работники ОГПУ, которым приходилось заниматься волнениями в стране, были обеспокоены нарастающей волной крестьянских восстаний. Возможно, роль тут сыграла и личная дружба с правыми. См. (465), с. 43-56. Трилиссера убрали из ОГПУ в 1929 г. См. (135), 30 октября 1929 г. А Ягода сделался главой сталинских органов госбезопасности, потом был осужден и погиб вместе с Бухариным и Рыковым в 1938 г.
          
          83. (83), с. 144; (240), июль-август 1962 г., с. 119.
          
          84. Из восьми членов Политбюро с совещательным голосом правых поддерживал только Угланов.
          
          85. См., напр., (304), с. 48, 54; и слова Пенькова о „двух московских комитетах" - официальном МК Угланова и комитете, стоящем на стороне Сталина. См. (278), I, с. 646. См. также (410), с. 278.
          
          86. Ягоде, например, „ясно было, что правые идут к власти". (244)" с. 610. Такое же впечатление сложилось в начале лета 1928 г. и у Троцкого. См. (353), с. 412, 428.
          
          87. (353), с. 428. Резолюции см. в (158), II, с. 511-524.
          
          88. Частичная стенограмма заседаний содержится в архиве Троцкого под номерами (Т 1832-6) и (Т 1900-1). Дополнительный материал имеется у Троцкого в (Т 2442). Опубликованы были одни сталинские речи, (243), 11, с. 141-196.
          
          89. Меморандум Бухарина-Каменева (Т 1897).
          
          90. Там же. О положении в деревне беспокоились даже те, кто в конце концов поддержал Сталина. См., например, высказывания Андреева и украинцев Косиора и Чубаря (Т 1835, Т 2442). Ворошилов доказывал свою преданность тем, что прерывал выкриками речь Бухарина (Т 1901).
          
          91. По словам Рыкова (Т 1835), Молотов (Т 833) возражал против нападок бухаринской прессы на чрезвычайные меры. См. выше, прим. 66 и прим. редакции к статье Крицмана в (210), 7 июля 1929 г.
          
          92. Речь Бухарина (Т 1901).
          
          93. (243), 11, с. 157-196   и меморандум (Т 1897).
          
          94. Меморандум (Т 1897).
          
          95. Там же. Сокольников, сопровождавший Бухарина, назначил встречу на 9 июля - день сталинской речи о „дани" на пленуме. Бухарин и его секретарь Цетлин, у которого были свои собственные неофициальные контакты с лагерем левых, впоследствии утверждали, что записи Каменева искажают суть дела и имеют односторонний характер. Они, однако, не отрицали в принципе их подлинности. (393), с. 889, 893-894, 897-898.
          
          96. Об их последующих встречах см. „Внутри право-центристского блока", (82), № 1-2, 1929, с. 15-17.
          
          97. См. выше, прим. 43. Пленум Исполкома объявил политику „классовой борьбы" и приказал, чтобы английская и французская партии повернули влево, однако предостерег против крайностей. См. выступление Бухарина (319), с. 213-218. См. противоречивые и двусмысленные резолюции Профинтерна в „Резолюции и постановления IV конгресса Профинтерна". М., 1928.
          
          98. Меморандум (Т 1897).
          
          99. Сталин и его сторонники впервые наметили свою новую линию в декабре 1927 г. Они разработали ее на закрытых заседаниях до и во время конгресса Коминтерна. См. позднейшую сталинскую версию в (243), 12, с. 19-26 и Куусинен О. В. Новый период и поворот в политике Коминтерна (под руководством тов. Сталина) в (155), № 2, 24 января 1930г., с. 3-19.
          
          100. Гольденберг Е. Германская проблема, (14), № 5, 15 марта 1928 г., с. 35. Автор был известным бухаринцем. От редакции сообщалось, что в статье поднимаются спорные вопросы.
          
          101. В этой связи взгляды Бухарина оставались без изменений. Несмотря на все свои компромиссы, он снова повторил их на VI конгрессе Коминтерна. См. его основные речи в (279), I, с. 26-64, 587-615; III, с. 7-32, 122-155
          
          102. (243), 6, с. 202. О происхождении и истории понятия „социал-фашизм" см. (360), с. 29-42. По словам Дрейпера, Зиновьев начал распространять эту идею в 1924 г., но скоро от нее отказался. Позднее Сталин взял ее на вооружение.
          
          103. Из его речей на конгрессе Коминтерна можно заключить, что на закрытых заседаниях идет жаркая дискуссия. См. (279), III, с. 30-31, 137-138, 143-145 и V, с. 130.
          
          104. Там же, III, с. 144-145. Точно также он настаивал в декабре 1927 г., что поворот влево „не исключает предложения единого фронта и голосования в отдельных случаях за социалистических кандидатов, когда могут пройти реакционные кандидаты". (220) , I, с. 658. Столь же важное значение имеет крупное исследование о социал-демократии, опубликованное в 1928 г. двумя ведущими молодыми бухаринцами. Хотя книга содержала критику социал-демократии, в ней не было и намека на понятие „социал-фашизма". См. (6).
          
          105. Об этих событиях см. (243), 12, с. 20-21; (359), гл. XIV; (393), с. 900; (158), II, с. 558-559 и Revolutionary Age, November 1, 1929, c. 15.
          
          106. (359), гл. XI-XIV; Spriano Paolo. Storia del Partito communista italiano. Vol. II (Turrin, 1969), c. 175.Хотя официальным вождем германской партии являлся сторонник Сталина Эрнст Тельман, „громадное большинство" ее ЦК стояло ближе к бухаринской позиции. См. (278), II, с. 779. См. другой пример в книге Macfarlane L. J. The British Communist Party (London, 1966), ch. IX-X.
          
          107. См. ключевые резолюции и программу в (279), II, с. 7-161, 192-193 и особенно разделы, посвященные „третьему периоду", фашизму и социал-демократии, профсоюзной тактике и „правому уклону". См. указания на закулисные компромиссы в (393), с. 495; а также намеками в (209), с. 238-239.
          
          108. См., напр., (344) и высказывания Бертрама Д. Вульфа в Revolutionary Age, November 15, 1929, p. 3-4.
          
          109. (390), с. 348-349. По сообщению Эмбер-Дро (с. 240), после конгресса Бухарин никогда больше не возвращался в штаб-квартиру Коминтерна.
          
          110. (347), с. 336-337. См. высказывания Бухарина и соответствующие резолюции в (279) , I, с. 58-60, 610-614 и II, с. 80.
          
          111. См. выше, гл. 8, прим. 4.
          
          112. (348), 1, с. 309-313.
          
          113. (243), 11, с. 246-248.
          
          114. „Заметки экономиста (к началу нового хозяйственного года)", (210), 30 сентября 1928 г.
          
          115. (83), с. 161-163, 174-175.
          
          116. См., напр., (268), с. 65; „Очерки истории Коммунистической партии Туркменистана", 2-е изд., Ашхабад, 1965, с. 361-363; (243), 11, с. 220 и (334), I, с. 554. По всей вероятности, уже ходили слухи о том, что Сталин хочет сместить Томского. См. высказывания Козелева в (210),6июля 1930г.
          
          117. Как явствует из односторонней версии Ваганова (83), с. 153-173; (182), с. 258-298.
          
          118. Троцкий. Дорогой товарищ (Т 2442); (304), гл. 1У-У1. О событиях в Коминтерне см. (210), 22 ноября 1929 г.; (391), с. 256-259 и (83), с. 197-198.
          
          119. (393), с. 898.
          
          120. (83), с. 143-144; см. также Троцкий. Дорогой товарищ, (Т 2442). Имена новых редакторов (14) были объявлены в номере от 15 августа 1928 г. Хотя сообщают, что Бухарин мог еще 23 сентября (см. Тетюшев, с. 10) влиять на содержание передовиц (210) или даже писать их, настоящими редакторами были теперь Ярославский, М. Соловьев и Г. Крумин.
          
          121. См., напр., передовые статьи об июльском пленуме в (210), 13 и 14 июля 1928 г., чье авторство приписывается Бухарину. (245), с. 10.
          
          122. Публичная кампания против правых началась в передовицах (210), 15 и 18 сентября 1928 г. О закулисных нападках на Бухарина см. его высказывания в (393), с. 899, 901 и (83), с. 175.
          
          123. См., напр., Мандельштам в (210), 11 августа 1928г.; Угланов в (210), 21 сентября 1928 г. и замаскированную критику Рютина в адрес Сталина в „Руководящие кадры ВКП(б)", (14), № 15, 15 августа 1928 г., с. 18-29.
          
          124. (82), № 1-2, 1929, с. 15.
          
          125. См. об этих событиях в (347), с. 337-344; (182), с. 279-298; (83), с. 160-173 и (243), 11, с. 222-238.
          
          126. (210), 28 ноября 1928 г.; Козлова Л. Московские коммунисты в борьбе за победу колхозного строя. М., 1960, с. 4647. Угланов утратил голоса большинства в Бюро и контроль в Московской контрольной комиссии и в агитпропе после снятия Мороза и Мандельштама 19 октября. См. (210), 20 октября 1928 г.
          
          127. (163), с. 53-54, 159-161; „Большевики Москвы 1905 года". М.-Л., 1925, с. 16-17.
          
          128. В о с к р е с е н с к и й Ю. В. Коммунисты во главе политического и трудового подъема (1926-1929 гг.). Тула, 1958, с. 26 и, напр., „Очерки истории Коммунистической партии Туркменистана", с. 362 (прим. 116).
          
          129. (82), № 1-2, 1929, с. 15-16. На приблизительную дату его возвращения указывает речь в (210), 10 ноября 1928 г. и (393), с. 542.
          
          130. Об этих событиях см. (82), № 1-2, 1929, с. 15-16; (83), с. 115, 176-178; (158), II, с. 566 и (393), с. 542. В числе прочего Бухарин потребовал удаления двух сталинистов: Крумина из „Правды" и Неймана из Германской компартии. См. также (243), 12, с. 25-26.
          
          131. Общая сумма капиталовложений (две трети которой предназначались для тяжелой промышленности) была определена в 1650 млн. руб. против 1330 млн. в 1927-1928 гг. См. (83), с. 178. Надо полагать, что Бухарин, Рыков и Томский выступали за капиталовложения в сумме, близкой к намеченной в 1927-1928 гг.
          
          132. Назначение было сделано 29 ноября 1928 г., через два дня после снятия Угланова с поста секретаря Московской организации. (135), 30 ноября 1928 г. Решение было принято в последнюю минуту, если судить по празднованию десятилетнего „юбилея" Шмидта на посту наркома земледелия всего за двенадцать дней до этого. (135), 17 ноября 1928 г. Шмидт был назначен одним из заместителей Рыкова в августе и, по всей видимости, пребывал какое-то время на этом посту. См. (135), 14 августа 1928г.
          
          133. (83), с. 180-188.
          
          134. (243), 11, с. 245-290;  (158), II, с. 525-548.
          
          135. (83), с. 184. Рыков и Томский, как сообщают, показывались там редко.
          
          136. (243), 11, с. 294-310.
          
          137. (341), т. 3 (Лондон, 1965), с. 27; (359), гл. XVII. См. протесты Бухарина в (84), с. 75; (243), 12, с. 25-26; (390), с. 340.
          
          138. Яглом, цит. в (278), II, с. 1194. См. о нападках в (277), с. 783, сн. 78. О падении Томского см. также (347), с. 344-348.
          
          139. (105), с. 210; см. неопубликованную докторскую диссертацию Langsam David E. Pressure Group Politics in NEP Russia: The Case of the Trade Unions (Princeton University, 1973).
          
          140. (96). В дополнение к речам Томского (с. 3-6, 24-25, 186-207) см. высказывания Рыкова, Шмидта, Угарова, Козелева и Яглома. См. также (105), с. 203; Недачин Л. Аполитичность в профработе недопустима, (210), 12декабря 1928г. и (278), II, с. 1134.
          
          141. (347), с. 347-348; (105), с. 175-176; (84), с. 71; (210), 6 июля 1930г. и (83), с. 193.
          
          142. (278), I, с. 122.
          
          143. (209), вып. 2, с. 245-246;   (158), II, с. 557-558.
          
          144. Меморандум (Т 1897).
          
          145. „Текущий момент и задачи нашей печати", (210), 2 декабря 1928 г.
          
          146. „Ленин и задачи науки в социалистическом строительстве", (210), 20января 1929г.
          
          147. Она появилась в (210) и в (135), 24 января 1929 г. Все ссылки даются на отдельное издание, (59).
          
          148. Постышев, цит. в (83), с. 198; (171), с. 85. См. пример позднейших нападок в (270).
          
          149. (59), с. 27.
          
          150. (353), с. 469-471;  (393), с. 648.
          
          151. „О перевыборах Советов", (210), 1 января 1929 г.; (83), с. 127-128; (334), I, с. 100-105.
          
          152. Весьма отрывочная стенограмма заседания, скорее всего, взятая Таской у бухаринского секретаря Цетлина, помещена в (393), с. 889-905. Впоследствии - двадцать лет спустя - были напечатаны лишь сталинские высказывания, да и то в сокращенном виде. (243), 11, с. 318-326. См. также (158), Н, с. 556-565.
          
          153. См. об этих событиях (82), № 1-2, 1929, с. 17; (393), с. 897-898; (83), с. 199-202 и (278), I, с. 578-580. По словам Ваганова, в комиссию входили Бухарин, Киров, Коротков, Рудзутак, Сталин, Молотов, Ворошилов, Орджоникидзе и Ярославский. Последние четверо почти наверняка были надежными сталинистами.
          
          154. Реконструировано из цитат в (158), II, с. 560; (82), № 1-2, 1929, с. 17 и (278), 1,с. 157, 363, 578.
          
          155. Реконструировано из цитат в (393), с. 899, 901; (158), II, с. 562-563. См. (83), с. 115, 198.
          
          156. Цит. в (278), I, с. 577-578.
          
          157. Реконструировано из цитат, см. там же, с. 363 и (83), с. 105, 118, 200, 202-203.
          
          158. Цит. в Молотов. На два фронта в (14), № 2, 31 января 1930, с. 14. См. также (158), II, с. 558-559.
          
          159. (158), II, с. 556-567.
          
          160. Ходили слухи, что теперь Сталин твердо вознамерился изгнать их на предстоящем апрельском пленуме. См. (82), № 1-2, 1929, с. 15 и (240), 4 мая 1929, с. 3.
          
          161. (243), 11, с. 325.
          
          162. (393), с. 903. Возможно, соображения такого рода обусловили неудачный компромисс 7 февраля. См. высказывания Орджоникидзе годом позже, когда он извиняющимся тоном говорил о том, что „мы делали все возможное для того, чтобы сохранить тт. Рыкова, Бухарина, Томского, Угланова на руководящих постах в партии". Это было сказано в ответ непоименованным партийцам, тревожащимся, что „вышибли Зиновьева, Каменева и Троцкого, теперь собираются вышибить Рыкова, Бухарина и Томского". См. „Отчеты ЦК, ЦКК и делегации ВКП (б) и ИККИ XVI съезду ВКП(б)". М.-Л., 1930, с. 291.
          
          163. „Огонек", 24 февраля 1929, без указ. стр.; (210), 8 марта 1929 г. и 17 марта 1929 г.; (379), с. 92, 95, 103.
          
          164. Выражение принадлежит Левину, см. (410), с. 325. См. сетования Бухарина на то, что их „прорабатывают" и предают „гражданской казни", в (243), 12, с. 103.
          
          165. О Рыкове см. (243), 11 и высказывания Ворошилова в (278), I, с. 516. Его отступление отразилось в резолюции от 9 февраля, критиковавшей его в куда более мягких выражениях, чем Бухарина и Томского. О Стецком см. (210), 8марта 1929г. и его статью в (210), 17 марта 1929 г.
          
          166. (82), № 1-2, 1929, с. 15. Бухарин высказывался против Сталина еще четыре раза в феврале-марте, однако с каждым разом использовал все более завуалированные выражения. См. (210), 27 февраля 1929 г., 12 марта 1929 г., 17 марта 1929 г. и 23 марта 1929 г.
          
          167. (334), I, гл. XXXVII.
          
          168. (277), VIII-IХ, XIII, с. 795, сн. 135; (141), кн. 1, с. 563; (83), с. 209-210; (243), 12, с. 81-82,
          
          169. (166), т. 45, с. 346.
          
          170. (390), с. 356 и факсимиле на фронтисписе. Две недели спустя, явно имея в виду Сталина, Бухарин напомнил партии, что Ленин занимал в ней главенствующее положение, поскольку его любили и уважали, а вовсе не потому, что он прибегал к „командованию" и „администрированию". (210), 27 февраля 1929 г.
          
          171. (243), 12; с. 1.
          
          172. Сообщают, что резолюция с осуждением Бухарина прошла с десятью голосами против и при трех воздержавшихся. (277) , с. IX. В дополнение к трем правым в Политбюро противники ее должны были включать Сокольникова, Угланова, Котова, Куликова, Шмидта, ленинградского профсоюзного руководителя Угарова и Розита, члена ЦКК и бухаринца. Крупская могла быть одной из остальных трех. В январе она поддержала бухаринское утверждение о том, что знаменитая статья Ленина о кооперации говорила о сбытовых кооперативах, а не о колхозах. „Ильич о колхозном строительстве", (210), 20 января 1929 г.
          
          173. (243), 12, с. 1-107.
          
          174. О том, что Рыков говорил в более умеренном тоне, можно судить по цитатам из его выступления. См. также (304), с. 128-129 и (243) 12, с. 2-3. Об Угланове см. (14), № 2, 31 января 1930, с. 19.
          
          175. См. сталинские слова об „обвинениях личного порядка". (243), 12, с. 1.
          
          176. Высказывания Бухарина реконструированы из цитат, содержащихся там же, с. 83, 103; (278), I, с. 327; (277), с. 803, сн. 236; (83), с. 217 и (14), № 2, 31 января 1930, с. 18. Замечание Томского см. в (277), с. 803, сн. 215.
          
          177. (158), II, с. 549-567.
          
          178. Кроме того, после партконференции Угланов был выведен из Политбюро и из Секретариата. Через месяц Рыкова заменили С. Сырцовым на посту председателя СНК РСФСР (он занимал этот пост одновременно с постом председателя СНК СССР). Сообщение об этом не содержало, однако, указаний на то, что Рыков попал в опалу; в нем говорилось лишь, что совмещение этих двух должностей сделалось слишком обременительным для одного лица. См. (135), 19 мая 1929 г. Следует отметить, что смещение Бухарина и Рыкова с их постов пленумом всего-навсего оформило их отставку. Из сталинского тона и обвинений на пленуме напрашивался вывод о куда более строгих санкциях. Через двадцать лет была опубликована версия его речи, выдаваемая за „стенограмму", но, скорее всего, ею не являвшаяся. В ней записано, что Сталин не соглашался с теми „некоторыми товарищами", которые требовали исключения Бухарина и Томского из Политбюро. ,,Товарищи" эти почти наверняка были его сторонниками, и его возражения, странным образом помещенные в самый конец его речи, были, очевидно, дипломатической уступкой сопротивлению, на которое натолкнулась „такая крайняя мера". (243), 12, с. 1.
          
          179. (158), II, с. 569-589; (410), с. 350-358. Доля продукции обобществленного сельского хозяйства должна была увеличиться с 2% в 1927 г. до 21,9% в 1932-1933 гг., (334), I, с. 253.
          
          180. См. выше, прим. 68;  (243), 12, с. 86-92.
          
          181. (304), с. 133-136.
          
          182. (277), с. 3, 5-24, 666.
          
          183. Там же, с. 440.
          
          184. (393), с. 900. О том же см. Угланов в (14), 1930, № 2, с. 19.
          
          185. О мотиве гражданской войны у Сталина см. (243), 11, с. 11, 58, 68-69, 75, 81, 217-218, 224 и 12, с. 38, 215. О „фронте яровизации" см. Лысенко, цит. Medvedev Zhores A. The Rise and the Fall of T.D. Lysenko (New York, 1969), р. 17.
          
          186. Ворошилов в (278), I, с. 513.
          
          187. (157), с. 58;   (153), № 22-23, декабрь 1929, с. 66.
          
          188. См. (457), с. 40-41;  (458).
          
          189. Сталин огласил свою теорию на июльском пленуме 1928 г. (243), 11, с. 170-171. С кое-какими ограничениями она была официально одобрена в апреле 1929 г. (158), II, с. 552. В наиболее полной форме Бухарин повторил свою точку зрения в (59), с. 9-10, 20-23. Она разделялась Рыковым. (234), с. 209. Как вполне справедливо доказывал Сталин, в основе дискуссии лежал вопрос о классовой борьбе. (243), 12, с. 10-19, 28-39.
          
          190. См. предисловие Такера к (381), с. ХУ-ХУ1.
          
          191. Меморандум Бухарина-Каменева (Т 1897).
          
          192. Пленум ЦК, июль 1928 г. (Т 1901). Далее Бухарин предостерег против „искусственного насаждения коммунизма в деревне". Цит. в Ключева З.И. Идейное и организационное укрепление коммунистической партии в условиях борьбы за построение социализма в СССР. М., 1970, с. 256. О „вульгарном реализме" см. (334), I, с. 323 и заявление о том, что, хотя аргументация Бухарина по поводу планирования является „математически" верной, она, как доказала победа Красной Армии, неуместна. (392), XI (1929), с. 972.
          
          193. См. его обвинения по поводу „военного коммунизма" в неподписанной передовице в (210), 14 июля 1928 г. Остальные обвинения цит. выше.
          
          194. (210), 24 апреля 1929 г.; (135), 23 апреля 1929 г. См. также Постышев, цит. в (139), 1962, № 2, с. 193 и (210), 4 октября 1929 г. Каганович обвинил бухаринцев в стремлении „демобилизовать партию". Пленум ЦК, июль 1928 г. (Т 1835).
          
          195. Как он сообщил Каменеву в июле 1928 г. Меморандум (Т 1897).
          
          196. См.,  напр.,  его речь на июльском пленуме 1928 г.   (Т 1901);его неподписанную передовицу в (210), 14 июля 1928 г. и (210), 30 сентября 1928 г. Он доказывал к тому же, что к пассивным противникам режима  следует  применять  только  ненасильственные  методы.   (210), 10 ноября 1928г.
          
          197. (59), с. 12-16; см. также (279), III, с. 150-152. Он уже высказывал такую точку зрения ранее в полемике с левыми. См. (45), с. 30-31.
          
          198. Ср., напр., его высказывания в (243), т. 11.
          
          199. (210), 30 сентября 1928 г.;  неподписанная передовица в (210), 23 сентября 1928 г., чье авторство приписывается Бухарину Тетюшевым, с. 10;  его высказывания на июльском пленуме 1928 г. (Т 1901);   (76) с. 12-16 и (210), 27 января 1928 г.
          
          200. Высказывания Бухарина см. в (210), 30 сентября 1928 г.; (83) с. 112, 115;   (95), с. 29-32;   (278), II, с. 1015;  (279), III, с. 27-29 и (210), 17 марта 1929 г. См. также передовицу в (210), 24 мая 1928 г. Рыков, цит. в (334), I, с. 215-216.
          
          201. См. (83), с. 127-128   и Марецкий в (210), 30 июня 1928 г.
          
          202. (210), 30 сентября 1928 г. См. также (76), с. 29-31; речь Бухарина на июльском пленуме 1928 г. (Т 1901); (210), 2 декабря 1928 г. и (210), 12марта 1929г.
          
          203. См., напр., его предсказания насчет „рабовладельческого хозяйства" в (155), 1928, № 31-32, с. 35 и ранее., в (39), с. 157, сн. 1. Несмотря на то, что Бухарин предсказывал катастрофу, в его „Заметках экономиста" проскальзывала также мысль о возможном успехе „прикладной туганбарановщины". (210), 30 сентября 1928 г.
          
          204. Рыков в (220), II, с. 870;  (336) , гл. IV.
          
          205. Наиболее полно его пересмотренные взгляды на политику в области промышленности и его возражения против сталинской индустриальной политики излагаются в „Заметках экономиста", (210), 30 сентября 1928 г. См. также (76), с. 37-38; его речь на июльском пленуме 1928 г. (Т 1901); (210), 2 декабря 1928 г. и от 20 января 1929 г.; а о преимуществах научной организации труда - (43), с. 168-199.
          
          206. В. А. Писарев, цит. в (210), 29 августа 1929 г.
          
          207. Наиболее полно взгляды Бухарина на планирование изложены в „Заметках экономиста", (210), 30 сентября 1928 г. См. также (76), с. 7-14; его речь на июльском пленуме 1928 г. (Т 1901) и (155), № 31-32, 13 августа 1928, с. 32-40. Об опасностях чрезмерной централизации и взваливания на себя непосильных задач см. также (392), VIII (1928), с. 1272; (210), 20 января 1929 г. и (43) , с. 183-199.
          
          208. (210), 30 сентября 1928 г. О том же см. (210), 10 ноября 1928 г. и (210), 2 декабря 1928 г. О Рыкове см. (83), с. 98, 215. В своем заявлении в Политбюро 30 января 1929 г. Бухарин предостерегал: „Мы можем заколачивать громаднейшие средства на индустриализацию, но в один прекрасный день с удивлением увидим, что нужно резать по живому месту, сокращать, закрывать и т.д." Цит. в (83), с. 118.
          
          209. (210), 30 сентября 1928 г.; (43), с. 184, 197. См. также (210), 27мая 1928г.
          
          210. (210), 30 сентября 1928 г. На эзоповском языке Бухарина обвинение было направлено против „сверхиндустриализаторов троцкистского толка".
          
          211. См., напр., Милюков П. Очерки по истории русской культуры, ч. 1, 5-е изд. СПб, 1904, с. 141-143; П л е х а н о в Г. В. История русской общественной мысли, т. 1, изд. 2-е, М.-Л., 1925, с. 51-55 и Сидоров А.Л. В.И. Ленин о русском военно-феодальном империализме, „История СССР", № 3, май-июнь 1961, с. 47-70.
          
          212. Эти выражения приписываются молодым бухаринцам. (210), 21 ноября 1929 г. Один из них говорил: „В связи с политикой военно-феодальной эксплуатации крестьянства можно переименовать СССР в Золотую Орду". См. (1), с. 114-115.
          
          213. Этим обвинением он задел сталинистов за живое. См. их немедленную реакцию в (243), 12, с. 49-56; Боярский П. Легенда о „военно-феодальной эксплуатации крестьянства", „Спутник коммуниста", № 8, апрель 1929, с. 8-16 и Каганович в „Комсомольской правде", 28 ноября 1929 г. Официальная советская литература до сих пор не может простить его Бухарину.
          
          214. См., напр., его призыв в (210), 2 декабря 1928 г.
          
          215. См. неподписанную передовицу Бухарина в (210), 14 июля 1928 г.; рассказ Астрова о процессе реквизиции в (210), 3 июля 1928 г. и (243), 12, с. 61.
          
          216. (210), 2 декабря 1928 г. и (210), 12 июня 1929 г.
          
          217. Меморандум (Т 1897) и (210), 2 декабря 1928 г.
          
          218. (59), с. 27; (43), с. 191; (210), 12 июня 1929 г. См. также (210), 30 сентября 1928 г.
          
          219. Сталинисты в своих заклинаниях клеймили правых как „кулацких агентов" в партии. В моменты просветления они, однако, утверждали, что бухаринцы представляют „мелкобуржуазные элементы" в стране, то есть крестьянство. См., напр., Варейкис в (278), I, с. 244-245 и, в таком же духе, „Партийное строительство", № 2, декабрь 1929, с. 3. См. суждения бухаринцев и нейтральных партийцев ниже, прим. 228 и 225.
          
          220. См., напр., (153), № 18, сентябрь 1929, с. 27-39; „Партийное строительство", № 1, ноябрь 1929, с. 39-51; (14), № 9, 15 мая 1930, с. 18, 22-23 и (210) и (135), регулярно, на всем протяжении второй половины 1929 г. О чистке госаппарата, по которой полных цифр нет, см. Иконников С. Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923-1934 гг. М., 1971, с. 284-293.
          
          221. Трапезников С. П. Коммунистическая партия в период наступления социализма по всему фронту. Победа колхозного строя в деревне (1929-1932 гг.), 2-е изд. М., 1961, с. 40-41. См. свидетельства сохранения правых настроений на фабриках в „Партийном строительстве", № 1, ноябрь 1929, с. 39-41; (210), 11 декабря 1929 г. и в „Бюллетене Третьей ленинградской областной конференции ВКП(б), № 9. Л., 1930, с. 5-8. Сталинист Шверник, заменивший Томского на посту руководителя профсоюзов, сетовал в ноябре 1928 г.: „Рабочие еще недостаточно представляют себе всей опасности, вытекающей из правого уклона". Цит. в (83), с. 187.
          
          222. Фрумкин, цит. в (105), с. 179. Свидетельства того, что в партии широко распространены правые настроения, регулярно представлялись самими сталинистами. См., напр., „Партийное строительство", № 1, ноябрь 1929, с. 39-51; (14), № 16, 31 августа 1929, с. 39-62; (277), с. 300-301, 384 и (210), регулярно на всем протяжении 1929 г. Советские историки не высказали большого желания документально подтвердить их масштабы, однако их существование косвенно подтверждается во многих провинциальных пособиях по истории партии, опубликованных после смерти Сталина. См., напр., Некрасов К. В. Борьба коммунистической партии за единство своих рядов в период между XV и XVI съездами ВКП .(б). Вологда, 1955, с. 35; Ш а р о в а П. Н. Коллективизация сельского хозяйства в центрально-черноземной области. 1928-1932. М., 1963, с. 80; „Очерки по истории Коммунистической партии Туркменистана", с. 361-363; „Очерки истории Коммунистической партии Грузии", ч. II. Тбилиси, 1963, с. 85-86. См. также (369), с. 54-55, 211-212.
          
          223. Rigby T. H. Communist Party Membership in the USSR, 1917-1967 (Princeton, N. J., 1968), p. 176-181; BernsteinThomas Paul. Leadership and Mobilization in the Collectivization of Agriculture in China and Russia. Columbia University, 1970, p. 246-247.  Последняя работа - неопубликованная докторская диссертация. Сталинисты часто жаловались, что „в деревне значительная часть коммунистов" настроена против новой политики и представляет собой „подкулачников с партбилетами". См. (163), с. 202; (105), с. 230.
          
          224. См. комментарии по поводу этого явления у Косарева,  (157) с. 17;  (278), I, с. 207; и Бухарин, цит. в (1),с. 132.
          
          225. (415), с. 152; (436), с. 253. См. то же в книге Seibert Theodor. Red Russia (London, 1932), p. 129, 348.
          
          226. О призраке „третьей силы" см. бухаринские высказывания задним числом в (234), с. 124-125 и Томский в (278), I, с. 264. Хотя запрет на обсуждение партийных разногласий на собраниях беспартийных нередко нарушался, он стал „традицией". См. высказывания Бухарина на встрече с делегацией немецких рабочих 9 января 1927 г. (неопубликованная стенограмма, хранящаяся в Амстердаме в International Institut voor sociale Geschiedenis).
          
          227. (436), с. 245.
          
          228. См. Астров в (210), 1 июля 1928 г. и его редакционное примечание в (210), 7 июля 1928 г.; высказывания Рыкова и Бухарина на июльском пленуме 1928 г. (Т 1835) и (Т 1901); Бухарин в (210), 30 сентября 1928 г. и Сталин (243), 12, с. 91.
          
          229. Н. Устрялов, цит. в (171), с. 5.
          
          230. (82), № 1-2, 1929, с. 16. Напомним, что ранее он поддержал резолюцию Коминтерна против „правого уклона". Однако на том же самом конгрессе он пытался доказывать, что вопрос не в том, правая политика или левая, а в „ее неправильности; соответствии или несоответствии объективному положению". (279), I, с. 47.
          
          231. См. официальные сетования по поводу политической неграмотности среди комсомольцев, в равной степени распространенной среди партийцев, (157), с. 41. О том же говорит анекдот, сообщаемый официальным пособием по истории. У комсомольца спрашивают об уклонах в партии. Он отвечает, что уклонов три: правый, левый и центральный. Правый, поясняет он, стоит за медленное промышленное развитие, левый - за быстрое, а центральный - за среднее. „А кто же в центральном уклоне?" - спрашивают его. „Наша партия, ЦК". См. (1), с. 210-211. Бухаринский анализ партийной бюрократии в 1928-1929 гг. весьма походил, разумеется, на анализ троцкистов. Даже один из разочаровавшихся сталинистов заключил, что партийные чиновники являют собой „политическое болото", состоящее „из обывателей". См. Ш а ц к и н Л. Долой партийного обывателя! „Комсомольская правда", 18 июня 1929 г.
          
          232. Цит. в (82), № 1-2, 1929, с. 17. См. также (261). Другие вожди правых тоже столкнулись с противоречием между своей былой нетерпимостью и теперешними призывами к свободе для лояльных инакомыслящих. О Томском и московских руководителях см., напр., (105), с. 197-198 и (83), с. 157-158.
          
          233. Меморандум (Т 1897).
          
          234. (209), вып. 2, с. 240-241. Он был столь же сдержан со своими сторонниками в Коминтерне. См. (414), с. 327, 365. И к 1929 г. его встречи с ними были так же конспиративны и бесполезны, как и свидания с Каменевым. См. об одной из таких встреч в (393), с. 653-659. Томский позднее в печальных тонах описывал затруднительное положение правых и ограничения, накладываемые на них „единством партии и партийной дисциплиной". (234), с. 250; а также (278), I, с. 260.
          
          235. Смилга, цит. в (353), с. 451.
          
          236. Следующие лица, например, относились к числу провинциальных партийных секретарей в 1928-1929 гг., ранее работавших в сталинской центральной бюрократии: Бауман (Москва), Каганович (Украина), И. Варейкис (Центрально-черноземная обл.), С. Сырцов (Сибирь), Б. Шеболдаев (Нижнее Поволжье), Н. Шверник (Урал), М. Хатаевич (Среднее Поволжье) и Ст. Косиор (Украина).
          
          237. (433), с. 444-445.
          
          238. Или как Сталин грозил пробухаринскому руководству американской компартии в мае 1929 г.: „Пока что у вас есть формальное большинство. Но завтра никакого большинства не будет и вы окажетесь в полной изоляции..." См. Eudin and Slusser. Soviet Foreign Policy, I, р. 177. (См. прим. 71.)
          
          239. Меморандум (Т 1897). См. также (197), с. 376-377 и Марягин Г. Постышев. М., 1965, с. 79.
          
          240. (277), с. 214. Об украинцах и ленинградцах см. (268), с. 67-68; Дробижев В. и Думова Н. В. Я. Чубарь. М., 1963, с. 48-50 и Стецкий в (210), 17 марта 1929 г.
          
          241. Последнее обстоятельство вполне могло быть теми „особыми цепями", которыми, по мнению Бухарина, Сталин держал Ворошилова и Калинина. См. (347), с. 329 и Writtings of Leon Trotsky (1937-1938), (New York, 1970), р. 167-168; О полномочиях Сталина обследовать парторганизации см. высказывания Кагановича в (278), I, с. 153.
          
          242. Один из грузинских большевиков в 1921 г., цит. в (269) , с. 218.
          
          243. Бухарин, цит. в (388), с. 208. Хотя это, вне сомнения, преувеличение, Бухарин, по всей видимости, сильно манкировал своими организационными обязанностями. См., напр., сетования Эмбера-Дро на то, что у Бухарина мало времени на коминтерновские дела. См. (391), с. 242.
          
          244. Шацкин в Revolutionary Age (New York), N. 7 (November 1, 1929), р. 16. То, что старшие члены ЦК видели расслоение в этом органе, ясно из бухаринских высказываний в меморандуме Бухарина-Каменева (Т 1897).
          
          245. То, что это были ключевые парторганизации, можно понять из статьи „Подчинишься партии или капитулировать перед мелкобуржуазной стихией", (210), 23 апреля 1929 г.; эта сталинская статья хвалила их за то, что они официально отвергли правых. Напомним, что кроме москвичей, Бухарин надеялся также на поддержку ленинградцев и украинцев. Он также относил к числу возможных союзников Андреева, секретаря на Северном Кавказе. См. меморандум. Сырцов, бывший партийным начальником в Сибири, где Сталин впервые применил свои „чрезвычайные меры" в 1928 г., в мае 1929 г. заменил Рыкова на посту председателя СНК РСФСР. См. выше, прим. 178, По-видимому, эта неофициальная олигархия формально собиралась вместе лишь один раз - на расширенном заседании Политбюро в январе-феврале 1929 г., осудившем оппозицию.
          
          246. См., напр., характеристику Кирова как „военно-политического деятеля" в ,,Посланцы партии. Воспоминания" (М., 1967, с. 181) и заявление Молотова о том, что „подавляющее большинство из нас - не теоретики, а практики" (14), № 3, 15 февраля 1931, с. 20). Многие из них были, как и Сталин, кавказцами, жесткими, крепко сбитыми усачами, немало пережившими в годы гражданской войны. Об их политическом облике и характере см. М и к о я н А. И. Дорогой борьбы, т. 1., М., 1971. Многие другие, в том числе Киров, выдвинулись в Закавказье и отчасти отождествлялись с ним.
          
          247. Благодаря своей политической роли и гибели от руки убийцы Киров служит важным примером. До того, как он возглавил ленинградскую парторганизацию после поражения Зиновьева в 1926 г., Киров руководил азербайджанской партийной организацией и имел тесные связи с закавказскими сторонниками Сталина. Обычно считают, что он был верным сталинистом и что в 20-е гг. ленинградская парторганизация твердо стояла за генсека. Эта точка зрения представляется менее убедительной в свете данных о том, что в 1926 г. Киров сопротивлялся попыткам Секретариата диктовать кадровую политику в Ленинграде. (См. „Вестник Ленинградского университета", 1968, № 8, с. 82-83.) Можно понять надежды Бухарина на ленинградцев в 1928 г. ввиду видного положения его сторонников в Ленинграде, особенно Стецкого, Петровского и профсоюзного руководителя Ф. Угарова, а также ввиду поразительного отсутствия каких-либо указаний на то, что сам Киров играл какую-то роль в антибухаринской кампании до апреля 1929 г., когда исход борьбы уже вполне определился (у меня, однако, не было доступа к ленинградской печати). Вместо этого Киров, по-видимому, стоял в стороне от конфликта на протяжении критических месяцев его развития. Хотя относительно его взглядов в 1928 г. ясности нет, известно, что он назвал индустриальный план Сталина „не реальным". (139), с. 109. По всей видимости, сталинское недовольство выразилось в двух неожиданных нападках на ленинградскую парторганизацию (и, естественно, на самого Кирова) - одной на ее газету и второй - на ее Контрольную комиссию в 1928 и в 1929 гг. См. речь Куйбышева в (210), 25 сентября 1929 г.; К р а с н и к о в С. В. С. М. Киров в Ленинграде. Л., 1966, с. 49-56. и (210), 4 сентября 1929 г.
          
          248. (4), с. 220. Сталинисты не без оснований регулярно изображали Бухарина „главным лидером и вдохновителем оппозиции". (210), 19 ноября 1929 г. Их утверждения о том, что правые „пытались сделать тов. Бухарина вождем нашей парии", представляются менее убедительными. См. ,,Бюллетень Третьей ленинградской областной конференции ВКП (б) ", № 3 (Л., 1930), с. 14. Несмотря на свое более видное положение, Бухарин никогда не старался возвыситься над Рыковым и Томским, которые сами были „практиками". Как можно судить по его пробным шарам в адрес Зиновьева и Каменева, он все еще мыслил понятиями коллективного руководства.
          
          249. О его обвинениях по поводу „постоянных уступок" см. (163), с. 159-170. Предложение Рыкова и Бухарина о ввозе зерна для облегчения кризиса было особенно непопулярным и подверглось критике как „сильнейший удар по нашим темпам индустриализации". (83), с. 106; (92),№5,май 1969, с. 30.
          
          250. Бухарин в (279), I, с. 33. Или, как выразился бухаринец Айхенвальд, „лучше быть правым уклонистом, чем безнадежным идиотом". Цит. в (210) ,3 ноября 1929 г. В другом месте Бухарин ответил призывом к „земному оптимизму". (210), 12 июня 1929 г.
          
          251. Квинтэссенцией союза между Сталиным и молодыми партийно-комсомольскими лидерами являлась группа радикальных противников Бухарина, называвшаяся иногда „молодыми сталинскими левыми", (436), с. 259. Они были сталинскими протеже с начала 20-х гг. Наиболее известны среди них: Ломинидзе, Шацкин и Ян Стэн; кроме того, к ним принадлежали коминтерновские союзники вроде Г. Неймана. Некоторые из них вскоре разочаруются и порвут со Сталиным. См. (210), 1 декабря 1931г.; и Buber-Neumann Margarete Kriegsschauplatze der Welt-revolution (Stuttgart, 1967), p. 282-284.
          
          252. Куйбышев, циг. в (92), 1967, № 10, с. 76; (147), с. 539; (195), с. 174.
          
          253. По всей видимости, наиболее действенным было сталинское обвинение в том, что правые проповедуют философию пессимизма. См. выше, прим. 194 и 250. Оно выдвигалось также и против бухаринских взглядов по поводу Коминтерна, особенно против его утверждений, что революция в Европе невозможна без всеобщей войны. См., напр., „Комсомольская правда", 17 ноября 1929 г.
          
          254. Для партийной олигархии главным вопросом в развернувшейся борьбе была проблема промышленного роста и планирования. Коллективизация, которую они, подобно Бухарину, все еще рассматривали как постепенное, добровольное предприятие, была делом второстепенным, а разногласия по поводу Коминтерна вообще, видимо, волновали их очень мало. То обстоятельство, что они не отвергали нэпа, подчеркивалось в передовице по поводу разгрома правых: „Нэп есть единственно правильная политика социалистического переустройства". (210), 28 апреля 1929 г. И вообще, некоторых сталинских сторонников все еще тревожили иные его доводы, в том числе идея обострения классовой борьбы, равно как и его энтузиазм по поводу „чрезвычайных мер". См., напр., сомнения редакции в (135), 23 апреля 1929 г. и высказывания Эйхе в (277), с. 91.
          
          255. См., напр., (243), 11, с. 207, 246, 279-281.
          
          256. См., напр., Микоян А. И. Мысли и воспоминания о Ленине. М., 1970, с. 145, 196, 233 и Khrushchev Remembers, р. 27, 50.
          
          257. См. о заседаниях пленума (392), IX (1929), № 4041, 4449, 51, 53, 55, 57, 59. Новая линия была выдвинута Молотовым, Куусиненом и Мануильским. Сталин на пленуме не выступал, однако он объявил о новом курсе в двух речах, произнесенных в мае. См. Сталин И. О правых фракционерах в американской компартии. М., 1930.
          
          258. Об этих событиях см. (410) , с. 375, 453.
          
          259. Козлова Л. Московские коммунисты, с. 43. Советские статистические данные о волнениях в деревне, характеризовавшихся как „кулацкие террористические акты", отрывочны и противоречивы. Особенно трудно достать сравнительные данные за 1928 и 1929 гг. Например, сообщают только, что в 1929 г. „кулацких террористических актов" на Украине было в четыре раза больше, чем в 1927 г. (92), 1966, № 2, с. 101.
          
          260. Наиболее важным исследованием о политике по отношению к крестьянству и событиях в деревне в 1929 г. является (410), гл. XIV-XVII.
          
          261. (392), IX (1929), с. 745.
          
          262. „Советский энциклопедический словарь", т. 1. М., 1931, с. 221. До того этот пост занимал Каменев. См. „Политический словарь". Л., 1929,с.660.
          
          263. (210), 12 июня 1920 г.
          
          264. (43), с. 2-3 и(747), с. 3, 5. Страницы приведены из публикаций в (210), 26 мая 1929 г. и 3 июня 1929 г.
          
          265. Сообщают, что все трое жаловались на свое „неравноправное положение" и просили „легализовать" их статус. См. (158), II, с. 662.
          
          266. (82), №1-2, 1929, с. 14.
          
          267. В июне и июле два лидера „молодых сталинских левых", Шацкин и Стэн (см. выше, прим. 251) выступили с протестами против некритического партийного послушания, прибегая примерно к тем же доводам, что и Бухарин в начале июня. См. „Комсомольская правда", 18 июня 1929 г. и 26 июля 1929 г. По всей видимости, их протесты отражали растущее беспокойство сторонников Сталина по поводу его социальной политики. Оба под давлением отказались от своих слов, - см. (210), 2 ноября 1929 г. и 12 ноября 1929 г., - но приняли участие в более серьезном мятеже Сырцова и Ломинидзе в 1930 г. Дополнительные данные о тревожных настроениях в органах госбезопасности, ЦК и Политбюро см. в (240), 14 июня 1929, с. 14 и 10 октября 1929, с. 14; а также (410), с. 460-461.
          
          268. См. выше, прим. 248.
          
          269. (304), гл. VI.
          
          270. Нет смысла перечислять хотя бы несколько из сотен антибухаринских статей. Начиная с конца августа они регулярно появлялись в (210), (14), (153), „Комсомольской правде", „Пропагандисте" и пр. Более обстоятельные нападки на его деятельность и теоретические произведения печатались регулярно в ВКА, ПЗМ и (213). В качестве примеров брошюр и книг см.: С о р и н В. О разногласиях Бухарина с Лениным. М., 1930; (165); (1) и (81).
          
          271. Как жаловались его критики-сталинисты. См. (128), с. 91, 101, где один из них сообщает, что по сравнению с Бухариным Троцкий был в теоретических вопросах ,,quantite negligeable". См. также высказывания Стецкого в (278), I, с. 488.
          
          272. Ульянову из „Правды" убрали. А Крупская, хотя и оставалась номинально заместителем наркома народного просвещения, потеряла, тем не менее, всякую власть. См. (264), с. 259. См. также (210), 26 февраля 1964 г. О поддержке, оказываемой Бухарину Крупской, см. выше, прим. 172.
          
          273. Это обстоятельство теперь подчеркивается советскими историками коллективизации. См. (12), с. 21; (110), с. 42 и (185), с. 194. Кампания оказала такое же действие на сторонников сбалансированного промышленного развития. См. Г. Сорокин в (210), 1 декабря 1963 г. См. признание, что „антиколхозные настроения" были широко распространены в партии, в (210), 28 августа 1929 г. и (163), с. 142.
          
          274. См. выше, прим. 11 и (1), с. 249.
          
          275. См. 397, часть IV;  (373), с. 236-253 и (311).
          
          276. Это обстоятельство теперь подчеркивается несколькими советскими историками в связи с массовой коллективизацией. См., напр., Ивницкий Н. А. О критическом анализе источников по истории начального этапа сплошной коллективизации (осень 1929-весна 1930), (139), 1962, № 2, с. 193-198; (12), с. 78-79. Ивницкий называет сталинскую группу „узким кругом людей" (с. 196). См. также (410), гл. XV-XVII.
          
          277. (243), 12, с. 130-132.
          
          278. (410), с. 460-461.
          
          279. (83), с. 246-249; (14), 1930, № 2, с. 7-26; (158), II, с. 662-663.
          
          280. Резкие нападки на Бухарина на закрытых заседаниях, стенограммы которых не опубликованы, обычно широко цитируются советскими историками на основании архивных материалов. Кроме нападок, исходящих от Сталина и его окружения, я не обнаружил на этом пленуме выпадов с чьей-либо стороны.
          
          281. (410), с. 458-465; (158), II, с. 620-632 и 642-656. Левин говорит, что резолюции пленума полностью отражали линию Сталина-Молотова, однако его блестящее новаторское исследование содержит убедительные доказательства противоположной точки зрения (которую принял я). Другие данные, в том числе рекомендации позднейших комиссий по коллективизации, дают основания полагать, что ведущие члены пленума после его окончания не считали 1930 г. официально установленной датой.
          
          282. См. заявления Котова, Михайлова, Угланова и Куликова в (143), с. 187-192.
          
          283. Там же, с. 193.
          
          284. Там же, с. 196. Их последний сторонник в ЦК, ленинградец Ф. Угаров, капитулировал в тот же день.
          
          285. (304), с. 155-156.
          
          286. Бухарин высказал свою тревогу за них Б. Николаевскому. (422), с. 19. В октябре-ноябре в (210) регулярно появлялись зловещие выпады против молодых бухаринцев. Айхенвальда, к примеру, связали с берлинскими эмигрантами и исключили из партии. См. (210), 18 ноября 1929 г. и 20 ноября 1929 г. Однако они продолжали доказывать, что Бухарин является „не правым уклонистом, а революционером-большевиком". (210), 10 ноября 1929 г. После капитуляции Бухарина большинство из них подписало сходные покаянные заявления. См. (210), 25 ноября 1929 г.; 28 ноября 1929 г.; 3 декабря 1929 г. и 6 декабря 1929 г.
          
          287. (242), 2-е изд. М., 1930, с. 10. См. также (210), 21 декабря и Попов К. Партия и роль вождя, „Партийное строительство", январь 1930, с. 5-9.
          
          288. См. об этих событиях (410), с. 465-519 и Выльцан М. А., Ивницкий Н. А., Поляков Ю. А. Некоторые вопросы истории коллективизации в СССР в (91), 1965, № 3, с. 3-25.
          
          ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ
          
          В кн.: С. Коэн. Бухарин. Политическая биография. 1888-1938. Пер. с англ./ Общ. ред., послесл. И коммент. И.Е. Горелова. - М.: Прогресс, 1988. - с. 530-544
          
          ИСТОЧНИКИ НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ
          
          1. Абрамов А. О правой оппозиции в партии. М., 1929.
          
          2. Айхенвальд А. Советская экономика. М.-Л., 1927.
          
          3. Александров /псевдоним/. Кто управляет Россией? Берлин, 1933.
          
          4. Астров Валентин. Круча /роман/. М., 1969.
          
          5. Астров В. Огни впереди. М., 1967.
          
          6. Астров В. и Слепков А. Социал-демократия и революция. М.-Л., 1928.
          
          7. Баевский Д. Большевики в борьбе за III Интернационал, „Историк-марксист", 1929, № 11.
          
          8. Баевский Д. Борьба Ленина против бухаринских „шатаний мысли", „Пролетарская революция", 1930, № 1 (96).
          
          9. Баевский Д. Партия в годы империалистической войны, „Очерки по истории Октябрьской революции: работы исторического семинара Института красной профессуры". Под редакцией М.Н. Покровского. Т. I. М.-Л., 1927.
          
          10. Богданов Александр. Философия живого опыта. М., 1920.
          
          11. Богданов А. Тектология: всеобщая организационная наука. Берлин и Петроград, 1922.
          
          12. Богденко М.Л. Колхозное строительство весной и летом 1930 года, „Исторические записки", 1965, № 76.
          
          13. Богушевский В. Канун пятилетки. „Год восемнадцатый: альманах восьмой". Под редакцией М. Горького. М., 1935.
          
          14. „Большевик".
          
          15. „Большевики: документы по истории большевизма с 1903 по 1916 год бывшего Московского охранного отделения". М., 1918.
          
          16. Бубнов А. ВКП(б). М.-Л., 1931.
          
          17. Бухарин Н.И. Автобиография. „Деятели СССР и Октябрьской революции". Энциклопедический словарь Гранат, т. 41, ч. I.
          
          18. Бухарин Н.И. и Преображенский Е. Азбука коммунизма. Харьков, 1925.
          
          19. Бухарин Н.И. Атака: сборник теоретических статей. М., 1924.
          
          20. Бухарин Н.И. В защиту пролетарской диктатуры: сборник. М.-Л., 1928.
          
          21. Бухарин Н.И. Второй Интернационал под флагом левого коммунизма, „Большевик", 1924, №№5-6.
          
          22. Бухарин Н.И. Годы побед, „Плановое хозяйство", 1933, №№7-8.
          
          23. Бухарин Н.И. Диктатура пролетариата в России и мировая революция, „Коммунистический Интернационал", 1919, № 4.
          
          24. Бухарин Н.И. Доклад на IX чрезвычайной партконференции Выборгского района, „Ленинградская организация и четырнадцатый съезд: сборник материалов и документов". М.-Л., 1926.
          
          25. Бухарин Н.И. Доклад на XXIII чрезвычайной ленинградской губернской конференции ВКП (б). М.-Л., 1926.
          
          26. Бухарин Н.И. За упорядочение быта молодежи, „Быт и молодежь: сборник статей". Под редакцией А. Слепкова. М., 1926.
          
          27. Бухарин Н.И. Значение аграрно-крестьянской проблемы, „Большевик", 1925, №№ 3-4.
          
          28. Бухарин Н.И. Из речи тов. Бухарина на вечере воспоминаний в 1921 г., „Пролетарская революция", 1922, № 10.
          
          29. Бухарин Н.И. Империализм и накопление капитала (теоретический этюд), 4-е изд. М.-Л., 1929.
          
          30. Бухарин Н.И. и Пятаков Юрий. Кавалерийский рейд и тяжелая артиллерия, „Красная новь", 1921, № 1.
          
          31.Бухарин Н.И. Как не нужно писать истории Октября: по поводу книги т. Троцкого „1917", „За ленинизм: сборник статей". М.-Л., 1925.
          
          32. Бухарин Н.И. Какой должна быть молодежь?, „Молодая гвардия", 1926, № 2.
          
          33. Бухарин Н.И. К вопросу о троцкизме. М.-Л., 1925.
          
          34. Бухарин Н.И. К итогам XIV съезда ВКП (б). М.-Л., 1926.
          
          35. Бухарин Н.И. Кризис капитализма и коммунистическое движение. М., 1923.
          
          36. Бухарин Н.И. К теории империалистического государства, „Революция права: сборник первый", М., 1925.
          
          37. Бухарин Н.И. Культурные задачи и борьба с бюрократизмом, „Революция и культура", 1927, № 2.
          
          38. Бухарин Н.И. Лозунг Советов в венском восстании, „Коммунистический Интернационал", 1927, №43.
          
          39. Бухарин Н.И. Мировое хозяйство и империализм. (Экономический очерк), М. - Пг., 1923.
          
          40. Бухарин Н.И. На подступах к Октябрю: статьи и речи мая-декабря 1917 года. М.-Л., 1926.
          
          41. Бухарин Н.И. Настоящая потеха и настоящее мучение, „Красная новь", 1921, №2.
          
          42. Бухарин Н.И. Некоторые вопросы экономической политики: сборник статей. М., 1925.
          
          43. Бухарин Н.И. Некоторые проблемы современного капитализма у теоретиков буржуазии в „Организованный капитализм: дискуссия в Комакадемии". 2-е изд. М., 1930.
          
          44. Бухарин Н.И. Новое откровение о советской экономике, или как можно погубить рабоче-крестьянский блок. (К вопросу об экономическом обосновании троцкизма.), „За ленинизм: сборник статей." М.-Л., 1925.
          
          45. Бухарин Н.И. Об итогах объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б).М.-Л., 1927.
          
          46. Бухарин Н.И. О ликвидаторстве наших дней, „Большевик", 1924, №2.
          
          47. Бухарин Н.И. О международном положении. Л., 1926.
          
          48. Бухарин Н.И. О некоторых вопросах из первой части проекта программы К.И., „Коммунистический Интернационал", 1928, №№ 31-32
          
          49. Бухарин Н.И. О некоторых задачах нашей работы в деревне, „Большевик", 1924, №№ 7-8.
          
          50. Бухарин Н.И. О новой экономической политике и наших задачах, „Большевик", 1925, № 8 и №№ 9-10.
          
          51. Бухарин Н.И. О политике партии в художественной литературе, „К вопросу о политике РКП(б) в художественной литературе"' М., 1924.
          
          52. Бухарин Н.И. О рабкоре и селькоре: статьи и речи. 2-е изд. М 1926.
          
          53. Бухарин Н.И. О старинных традициях и современном культурном строительстве. (Мысли вслух), „Революция и культура", 1927, № 1.
          
          54. Бухарин Н.И. О теории перманентной революции, „За ленинизм: сборник статей". М., 1925.
          
          55.Бухарин Н.И. От крушения царизма до падения буржуазии Харьков, 1923.
          
          56. Бухарин Н.И. О формальном методе в искусстве, „Красная новь", 1925, № 3.
          
          57. Бухарин Н.И. и Рыков А.И. Партия и оппозиционный блок 2-е изд. М.-Л., 1926.
          
          58.Бухарин Н.И. По скучной дороге: ответ моим критикам, „Красная новь", 1923, № 1.
          
          59. Бухарин Н.И. Политическое завещание Ленина, 2-е изд. М., 1929.
          
          60. Бухарин Н.И. Политическая экономия рантье. (Теория ценности и прибыль австрийской школы). М., 1919.
          
          61.Бухарин Н.И. Проблемы китайской революции. М., 1927.
          
          62.Бухарин Н.И. Программа коммунистов (большевиков). Пг. 1927.
          
          63. Бухарин Н.И. Производственная пропаганда. М., 1920.
          
          64. Бухарин Н.И. Пролетариат и вопросы художественной политики, „Красная новь", 1925, №4.
          
          65. Бухарин Н.И. Пролетарская революция и культура. Пг., 1923.
          
          66. Бухарин Н.И. Путь к социализму в России: избранные произведения. Под редакцией Сидни Хайтмана. Нью-Йорк, 1967.
          
          67. Бухарин Н.И. Путь к социализму и рабоче-крестьянский союз. М.-Л., 1925.
          
          68. Бухарин Н.И. Революция 1905 года, „Вестник труда", 1925, №12.
          
          69. Бухарин Н.И. Речь на октябрьском Пленуме ЦК и ЦКК ВКП (б), „Партия и оппозиция накануне XIV съезда ВКП (б): сборник дискуссионных материалов", том I. М.-Л., 1928.
          
          70. Бухарин Н.И. Речь тов. Бухарина в германской комиссии, „Коммунистический Интернационал , 1926, № 3.
          
          71. Бухарин Н.И. Судьбы русской интеллигенции. „Печать и револю-ция",1925,№3.
          
          72. Бухарин Н.И. Текущий момент и основы нашей политики. М., 1925.
          
          73. Бухарин Н.И. Теория исторического материализма: популярный учебник марксистской социологии. М. - Пг., 1923.
          
          74. Бухарин Н.И. Теория организованной бесхозяйственности, „Организованный капитализм: дискуссия в Комакадемии", 1930.
          
          75. Бухарин Н.И. Три речи (к вопросам о наших разногласиях). М.-Л..1926.
          
          76. Бухарин Н.И. Уроки хлебозаготовок, шахтинского дела и задачи партии. Л., 1928.
          
          77. Бухарин Н.И. Учение Маркса и его историческое значение. „Памяти Карла Маркса: сборник статей к пятидесятилетию со дня смерти. 1883-1933". М., 1933.
          
          78. Бухарин Н.И. Чем мы побеждаем. „Двадцать пять лет РКП (большевиков) : 1898-1923". М„ 1923.
          
          79. Бухарин Н.И. Экономика переходного периода. Часть первая: общая теория трансформационного процесса. М., 1920.
          
          80. Бухарин Н.И. Этюды. М.-Л., 1932.
          
          81.Бухарцев Д. Теоретические оруженосцы оппортунизма: ошибки правых в международных вопросах. М.-Л., 1930.
          
          82. „Бюллетень оппозиции."
          
          83. Ваганов Ф.М. Правый уклон в ВКП(б) и его разгром (1928-1930). М., 1970, 1977.
          
          84. Ваганов Ф.М. Разгром правого уклона в ВКП (б) (1928-1930 гг.), „Вопросы истории КПСС", 1960, № 4.
          
          85. Валентинов (Вольский) Н. Доктрина правого коммунизма. Мюнхен, 1960.
          
          86. Валентинов (Вольский) Н. Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина. Воспоминания. Стэнфорд, Калиф., 1971.
          
          87. Верещагин Ив. Председатель Совета Народных Комиссаров Алексей Иванович Рыков. 3-е изд. М.-Л., 1925.
          
          88. „Вестник Коммунистической академии".
          
          89. Владимирова Вера. Революция 1917 года (хроника событий). В 6-ти томах. М.-Л., 1924-1929.
          
          90. Вольфсон С. Николай Иванович Бухарин. „Литературная энциклопедия", т. I. М., 1929.
          
          91. „Вопросы истории".
          
          92. „Вопросы истории КПСС".
          
          93. „Вопросы преподавания ленинизма, истории ВКП (б) и Коминтерна: стенограммы совещания, созванного Обществом историков-марксистов 9 февраля 1930 года". М., 1930.
          
          94. „Восьмая конференция РКП(б). Декабрь 1919 года. Протоколы". М., 1961.
          
          95. „VIII Всесоюзный съезд ВЛКСМ. 5-16 мая 1928 года. Стенографический отчет". М., 1928.
          
          96. „Восьмой съезд профессиональных союзов СССР (10-12 декабря 1928 г.). Полный стенографический отчет". М., 1929.
          
          97. „Восьмой съезд РКП (б). Протоколы". М., 1959.
          
          98. „Всероссийская конференция РКП(б). Бюллетень. №№ 1-5". М., 1921.
          
          99. „Всероссийское учредительное собрание", М.-Л., 1930.
          
          100. „Всесоюзное совещание о мерах улучшения подготовки научно-педагогических кадров по историческим наукам (18-21 декабря 1962 г.) ". М., 1964.
          
          101. „Вся Москва. 1927 год". 3 тома. М., 1927.
          
          102. „Второй конгресс Коммунистического Интернационала. Стенографический отчет". М., 1920.
          
          103. „Второй Всесоюзный съезд колхозников-ударников. Стенографический отчет". М., 1935.
          
          104. Вяткин А.Я. Разгром коммунистической партией троцкизма и других антиленинских групп. Часть I. Л., 1966.
          
          105. Гайсинский М. Борьба с уклонами от генеральной линии партии. Исторический  очерк   внутрипартийной   борьбы послеоктябрьского периода. 2-е изд. М.-Л., 1931.
          
          106 (107). Гильфердинг Р. Финансовый капитал. Новейшая фаза в развитии капитализма. 3-е изд. Пг., 1918.
          
          108. Гинзбург Е.С. Крутой маршрут.
          
          109. Дан Л. Бухарин о Сталине, „Новый журнал", 1964, № 75.
          
          110. Данилов В.П. К характеристике общественно-политической обстановки в советской деревне накануне коллективизации, „Исторические записки", № 79, (1966).
          
          111. Данилов В.П. Колхозное движение накануне сплошной коллективизации     (1927 г. - первая    половина    1929г.),    „Исторические записки", №80 (1967).
          
          112. Данилов В.П. ред. Очерки истории коллективизации сельского хозяйства в союзных республиках. М., 1963.
          
          113. „Двадцать пять лет РКП (б): 1898-1923". М., 1923.
          
          114. „Двенадцатый съезд Российской коммунистической партии (большевиков). Стенографический отчет". М., 1923.
          
          115. Двинов В. Московский Совет рабочих депутатов 1917-1922 Воспоминания. Нью-Йорк, 1961.
          
          116. „IX Всесоюзный съезд ВЛКСМ. Стенографический отчет". М., 1931.
          
          117. Денике Ю.П. Интервью №№ 16-17. Неопубликованная рукопись, Колумбийский университет, 11 июня и 25 октября 1963 г.
          
          118. „Девятый съезд РКП(б). Март-апрель 1920 года. Протоколы". М. 1960.
          
          119. „Десятый съезд РКП(б). Март 1921 года. Стенографический отчет" М., 1963.
          
          120. „Деятели СССР и Октябрьской революции". Энциклопедический словарь Гранат, т. 41, ч. 1-3.
          
          121. Дзержинский Ф.Э. Избранные произведения. Т. 2. М., 1957.
          
          122. „Дискуссия о профсоюзах. Материалы и документы 1920-1921 годов." М., 1927.
          
          123. Дробижев В.З. Главный штаб социалистической промышленности - очерк истории ВСНХ 1917-1932 гг. М., 1966.
          
          124. Дунаев В.А. В юношеские годы. „Пятый год. Сборник второй. Под редакцией М. Милютина". М.-Л., 1926.
          
          125. „За индустриализацию".
          
          126. „За ленинизм. Сборник статей". М-Л., 1932.
          
          127. „За марксистско-ленинское учение о печати". Сборник. М.-Л., 1928.
          
          128. „За поворот на философском фронте. Сборник статей". Т- I, М.-Л.,
          
          129. Зайцев А. Об Устрялове, „неонэпе" и жертвах устряловищны. М.-Л., 1928.
          
          130. Залежский В. Николай Иванович Бухарин, „Малая советская энциклопедия". 2-е изд. Т. 2, 1934. с. 173-176.
          
          131. „3аписки Коммунистического  университета им. Я.М. Свердлова",
          
          132. Иванов В.М. Из истории борьбы партии против „левого оппортунизма": ленинградская партийная организация в борьбе против троцкистско-зиновьевской оппозиции в 1925-26 гг. Л., 1965.
          
          133. Иванов В.М. и Шмелев А.Н. Ленинизм и идейно-политический разгром троцкизма. Л., 1970.
          
          134. „Из истории борьбы ленинской партии против оппортунизма". М., 1966.
          
          135. „Известия".
          
          136. Ирошников М.П. Создание советского центрального государственного аппарата. М.-Л., 1966.
          
          137. „Историк-марксист".
          
          138. „Исторические записки".
          
          139. „Исторический архив".
          
          140. „История ВКП (б). Краткий курс." М., 1944.
          
          141.„История Коммунистической партии Советского Союза", Т. 4. М., 1970.
          
          142. „История советского крестьянства и колхозного строительства в СССР". М., 1963.
          
          143. „Итоги ноябрьского Пленума ЦК ВКП (б) ". Л., 1929.
          
          144. „К вопросу о политике РКП(б) в художественной литературе". М., 1924.
          
          145. „Как подготавливался московский процесс (из письма старого большевика)". „Социалистический вестник", №№ за 22 декабря 1936 г. и 17 января 1937 г.
          
          146. „Календарь коммуниста на 1929 год." М.-Л., 1929.
          
          147. Киров С.М. Избранные статьи и речи, т. 2. М,, 1957.
          
          148. Киров С.М. Статьи и речи 1934. М., 1934.
          
          149. Козелев Б. Михаил Павлович Томский: биографический очерк. М., 1927.
          
          150. Козелев Б. Славный юбилей   (к  20-летию революционной деятельности М.П. Томского), „Вестник труда", 1925, № 1.
          
          151. „Коммунист". Женева, 1915.
          
          152. „Коммунист". Москва, 1918.
          
          153. „Коммунистическая революция".
          
          154. „Коммунистический Интернационал: краткий исторический очерк". М„ 1969.
          
          155. „Коммунистический Интернационал".
          
          156. Конюхов Г. КПСС в борьбе с хлебными затруднениями в стране (1928-1929). М., 1960.
          
          157. Косарев А. Комсомол в реконструктивный период. М., 1931.
          
          158. „КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК". Части 2-я и 3-я. М., 1954.
          
          159. „Красная новь".
          
          160. „Красная печать".
          
          161. Крицман Л.  Героический период великой русской революции (опыт анализа т.н. „военного коммунизма"). 2-е изд. М.-Л., 1926.
          
          162. Крупская Н.К. Воспоминания о Ленине. М., 1933.
          
          163. Крылов С.  и Зыков А.  О правой опасности. 2-е изд. М.-Л., 1929.
          
          164. Куйбышева Г. В.  Валериан Владимирович Куйбышев. Биография. М., 1966.
          
          165. Леман Н. и Покровский С. Идейные истоки правого уклона: об ошибках и уклонах тов. Бухарина. 2-е изд. Л., 1930.
          
          166. Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд., 55 томов.
          
          167. Ленин В.И. Соч., 3-е изд., 30 томов.
          
          168. „Ленинградская организация и четырнадцатый съезд. Сборник материалов и документов". М.-Л., 1926.
          
          169. „Ленинский сборник", в 33-х томах.
          
          170. Ленцнер Н.ОправойопасностивКоминтерне.2-еизд.М.-Л., 1929.
          
          171. Леонтьев А. Экономическая   теория   правого   уклона.   М.-Л., 1929.
          
          172. Марецкий Д. Николай Иванович Бухарин, „Большая советская энциклопедия", 1-е изд. Т. VIII. М., 1926, стр. 271-284.
          
          173. Маркс Карл. Капитал, Т. 2.
          
          174. „Марксизм и с.-хоз. кооперация. Сборник основных материалов по вопросам с.-хоз. кооперации от Маркса до наших дней". М., 1928.
          
          175. Медведев Р.А. К суду истории. Генезис и последствия сталинизма. Нью-Иорк, 1974.
          
          176. Мельгунов С.   Как   большевики  захватили  власть:  октябрьской переворот 1917 года. Париж, 1953.
          
          177. Мещеряков Н. Николай Иванович Бухарин. „Малая советская энциклопедия", т. 1. М., 1929, с. 912-915.
          
          178. Мильчаков А.   Первое  десятилетие.  Записки ветерана комсомола. 2-е изд. М., 1965.
          
          179. Милютин В. Аграрная политика СССР. М.-Л., 1926.
          
          180. Минц И.И. История Великого Октября, т. 1. М., 1967.
          
          181. „Молодая гвардия".
          
          182. „Московские большевики в борьбе с правым и „левым" оппортунизмом: 1921-1929". М., 1969.
          
          183. Мошков Ю.А. Зерновая  проблема в годы сплошной коллективизации сельского хозяйства СССР (1929-32 гг.) М„ 1966.
          
          184. „На фронте исторической науки". М., 1936.
          
          185. Немаков Н.И. Коммунистическая   партия - организатор массового колхозного движения (1929-1932 гг.). М., 1966.
          
          186. Николаевский Б.И. Проблема десталинизации и дело Бухарина, „Социалистический вестник". Сборник 4, дек. 1965.
          
          187. Николаевский Б.И. Устные и письменные сообщения автору 1963-1965 годы.
          
          188. „Новая оппозиция. Сборник материалов о дискуссии 1925 года" Л., 1926.
          
          189. „Новый журнал".
          
          190. „Новый мир". (Нью-Йорк).
          
          191. „О перестройке партийно-политической работы: к итогам Пленума ЦК ВКП(б) 1937 года". М., 1937.
          
          192. „Об экономической платформе оппозиции. Сборник статей". М.-Л 1926.
          
          193. „Одиннадцатый съезд РКП (б). Март-апрель 1922г. Стенографический отчет". М., 1961.
          
          194. „Октябрьское восстание в Москве". Под ред. Овсянникова Н, М., 1922.
          
          195. Орджоникидзе Г.К. Статьи и речи, т. 2. М., 1957.
          
          196. Осинский Н. Строительство социализма. М., 1918.
          
          197. „Очерки истории Коммунистической партии Украины". 2-е изд. Киев, 1964.
          
          198. „Очерки истории Ленинградской организации КПСС," ч. 2. М., 1968.
          
          199. „Очерки истории Московской организации КПСС: 1883-1965" М., 1966.
          
          200. „Памяти В.И. Ленина. Сборник статей к десятилетию со дня смерти 1924-1934 гг.". М.-Л., 1934.
          
          201. „Первый конгресс Коминтерна. Март 1919". М., 1933.
          
          202. „Первый Всесоюзный съезд советских писателей. Стенографический отчет". М., 1934.
          
          203. „Печать и революция".
          
          204. „Под знаменем марксизма".
          
          205. „Политбюро ЦК ВКП (б). Биографии". М., 1928.
          
          206. Полонский Вячеслав. Очерки литературного движения ре-волюционной эпохи, 2-е изд. М.-Л., 1929.
          
          207. Попов К. Дискуссия 1923 года. Материалы и документы. М.-Л., 1927.
          
          208. Попов Н. Очерки истории Всесоюзной Коммунистической партии. М.-Л„ 1927.
          
          209. Попов Н. Очерк истории Всесоюзной Коммунистической партии (б). Вып. 1 и 2, изд. XV. М., 1932-1933.
          
          210. „Правда".
          
          211. Преображенский Е.А. Новая экономика. Опыт теоретического анализа советского хозяйства, т. 1, часть 1, 2-е изд., М., 1926.
          
          212. „Прожектор".
          
          213. „Пролетарская революция".
          
          214. „Протоколы заседаний Всероссийского Центрального Исполнительного комитета четвертого созыва". М., 1920.
          
          215. „Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). Август 1917 - февраль 1918". М., 1958.
          
          216. „Процесс эсеров: речи защитников и обвинителей". В двух томах. М., 1922.
          
          217. „Пути мировой революции. Седьмой расширенный пленум Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала. Стенографический отчет в двух томах". М.-Л., 1927.
          
          218. „Путь к Октябрю. Сборник статей, воспоминаний и документов". В пяти томах. М., 1923-1926.
          
          219. „XV конференция Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) 26 октября - 3 ноября 1926 г. Стенографический отчет". М.-Л..1927.
          
          220. „Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стенографический отчет в 2-хтомах". М., 1961.
          
          221.„Пятый Всемирный конгресс Коммунистического Интернационала. 17 июня-8 июля 1924 года. Стенографический отчет, ч. 1-2". М.-Л., 1925.
          
          222. „Пятый Всероссийский съезд РКСМ. Стенографический отчет". М.-Л., 1927.
          
          223. „Расширенный пленум Исполкома Коммунистического Интернационала (21 марта-6 апреля 1925 г.) Стенографический отчет". М.-Л,, 1925.
          
          224. „Расширенный пленум Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала (12-23 июня 1923 года). Отчет". М., 1923.
          
          225. Рыков А.И. Деревня, новая экономическая политика и кооперация. М.-Л., 1925.
          
          226. Рыков А.И. Хозяйственное положение СССР. М.-Л., 1928.
          
          227. Рыков А.И. На переломе. М., 1925.
          
          228. Рыков А.И. Статьи и речи. 2 тома. М.-Л., 1927-1928.
          
          229. „Седьмой экстренный съезд РКП(б). Март 1918 года. Стенографический отчет". М., 1962.
          
          230. „Седьмой съезд профессиональных союзов СССР. Стенографический отчет". М., 1927.
          
          231. „VII съезд Всесоюзного Ленинского коммунистического союза молодежи. 11-12 марта 1926 года. Стенографический отчет". М.-Л., 1926.
          
          232. Селектор М.Е. Диалектический материализм и теория равновесия. М„ 1934.
          
          233. „XVII конференция Всесоюзной Коммунистической партии (б). Стенографический отчет". М., 1932.
          
          234. „XVII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 26 января -10 февраля 1934 года. Стенографический отчет". М., 1934.
          
          235. Сидоров А. Экономическая программа Октября и дискуссия с „левыми коммунистами" о задачах социалистического строительства, „Пролетарская революция", 1929, № 6 (89) и № 11 (94).
          
          236. Слепков А. Кронштадтский мятеж. (К седьмой годовщине). М.-Л., 1928.
          
          237. Сорин В. Борьба Бухарина и Рыкова против партии Ленина-Сгалина. М„ 1937.
          
          238. Сорин В. Партия и оппозиция: из истории оппозиционных течений (фракция левых коммунистов). М., 1925.
          
          239. „Социалистическая реконструкция и наука".
          
          240. „Социалистический вестник".
          
          241. Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 4 изд. М.-Л., 1928.
          
          242. Сталин И.В. Сборник статей к пятидесятилетию со дня рождения. М.-Л.-, 1929.
          
          243. Сталин И.В. Соч., в 13 томах.
          
          244. „Судебный отчет по делу антисоветского „правотроцкистского блока". Полный текст стенографического отчета". М., 1938.
          
          245. Тетюшев В.И. Борьба партии за генеральную линию против правого уклона в ВКП (б) в период между XV и XVI съездами, „Вестник Московского университета". Выпуск 9-й, 1961, № 3. '•
          
          246. „III конгресс Красного Интернационала профсоюзов. 8-22 июля 1924 года. Отчет". М., 1924.
          
          247. „Всероссийский съезд профессиональных союзов. 6-13 апреля 1920 года. Стенографический отчет". М., 1921.
          
          248. „3-й Всероссийский съезд РКСМ 1920 г. Стенографический отчет".М.-Л., 1926. 249- „Тринадцатая конференция Российской Коммунистической партии(большевиков). Стенографический отчет". М., 1924.
          
          250. „Тринадцатый съезд РКП(б). Май 1924 года. Стенографический отчет". М., 1963.
          
          251. Троцкий Л.Д. История русской революции. 2 т. Берлин, 1931-1933.
          
          252. Троцкий Л.Д. К капитализму или социализму? М., 1925.
          
          253. Троцкий Л.Д. Моя жизнь. Опыт автобиографии. 2 т. Берлин 1930. '
          
          254. Троцкий Л.Д. Новый курс. М., 1924.
          
          255. Троцкий Л.Д. О Ленине. М, 1924.
          
          256. Троцкий Л.Д. Сталинская школа фальсификации. Поправки и дополнения к литературе эпигонов. Берлин, 1932.
          
          257. „Труды Института красной профессуры". Под ред. М.Н. Покровского, т. 1. М. – Пг., 1923.
          
          258. „Труды 1-го Всероссийского съезда советов народного хозяйства 26 мая4 июня 1918 г. Стенографический отчет". М., 1918.
          
          259. Трукан Г.А. Октябрь в центральной России. М., 1967.
          
          260. 1917 год в Москве. (Хроника событий). М., 1934.
          
          261. Тюшевский Н. Внутрипартийный режим и правый уклон: на троцкистских позициях в оргвопросах. Л., 1929.
          
          262. Тюшевский Н. О Ленине. М., 1924.
          
          263. Ульянова М. О Ленине. М., 1964.
          
          264. „М.И. Ульянова - секретарь „Правды", М., 1965.
          
          265. Устрялов Н. Под знаком революции. 2-е изд. Харбин, 1927.
          
          266. Фотиева Л.А. Из воспоминаний о В.И. Ленине. М., 1964.
          
          267. Фрадкин Борис. 12 биографий. М., 1924.
          
          268. Xавин А.Ф. У руля индустрии. М., 1968.
          
          269. Хармандарян С.В. Ленин и становление Закавказской федерации, 1921-1923. Ереван, 1930.
          
          270. Черняк И. Политическое завещание Ленина в изображении тов. Бухарина. М., 1930.
          
          271. „IV Всемирный конгресс Коммунистического Интернационала. 5 ноября - 3 декабря 1922 г. Избранные доклады, речи и резолюции". М. - Пг., 1923.
          
          272. „Четвертый Всероссийский съезд профессиональных союзов. Стенографический отчет". М., 1922.
          
          273. „Четырнадцатая конференция Российской Коммунистической партии (б). Стенографический отчет". М., 1925.
          
          274. „XIV съезд Коммунистической партии (б). 18-31 декабря 1925 г. Стенографический отчет". М.-Л., 1926.
          
          275. Чигринов Г.А. Разгром партией правых капитулянтов. М., 1969.
          
          276. Шацкин Л. ВЛКСМ. „Большая советская энциклопедия", 1-е изд., т. XI, М„ 1930, с. 618-648.
          
          277. „Шестнадцатая конференция ВКП (б). Апрель 1929. Стенографический отчет". М., 1962.
          
          278. „XVI съезд Всесоюзной Коммунистической партии. Стенографический отчет в 2-хтомах". М., 1935.
          
          279. „VI конгресс Коминтерна. Стенографический отчет". М.-Л., 1929.
          
          280. „Шестой расширенный Пленум Исполкома Коминтерна (17 февраля-15 марта 1926 г.). Стенографический отчет". М.-Л., 1927.
          
          281. „Шестой съезд российского Ленинского Коммунистического союза молодежи. Стенографический отчет". М.-Л., 1924.
          
          282. „Шестой съезд РСДРП (большевиков). Август 1917 года. Протоколы". М., 1958.
          
          283. Ярославский Е. История ВКП (б), т. 4. М.-Л., 1929.
          
          
          ИСТОЧНИКИ НА ИНОСТРАННЫХ ЯЗЫКАХ
          
          301. Abramovitch Raphael. The Soviet Revolution 1917-1939. New York, 1962.
          
          302. Alliluyeva Svetlana. Twenty Letters to a Friend. New York, 1967.
          
          303. Avrich Paul. Kronstadt 1921. Princeton. N. J., 1970.
          
          304. Avtorkhanov Abdurakhman. Stalin and the Soviet Communist Party: A Study in the Technology of Power. New York, 1959.
          
          305. Bauer Raymond A. The New Man in Soviet Psychology. Cambridge, Mass, 1952.
          
          306. Bauer Joseph. Nothing But the Truth. New York, 1971.
          
          307. Bernstein Eduard. Evolutionary Socialism. New York, 1965.
          
          308. Berkenau Franz. World Communism: A History of the Communist International. Ann Arbor, Mich., 1962.
          
          309. Bottomore T. B. ,,Karl Marx, Sociologist or Marxist?", Science and ' Society (Winter 1966), p. 11-24.
          
          310. Bottomore T. B. and Maximilian Rubel. Karl Marx: Selected Writings in Sociology and Social Philosophy. New York, 1964.
          
          311. Brown Edward J. The Proletarian Episode in Russian Literature. New York, 1953.
          
          312 Bukharin N. I. ,,An Abrupt Turn in the Chinese Revolution", Inprecor, Vol. VII (1927), p. 897-899,927-930.
          
          313. Bukharin N.I. ,,Aggressive Tactics", The Communist Review (October 1921), p. 72-74.
          
          314. Bukharin N. I. ,,The Austrian Social-Democrats' New Programme", The Communist International, 1926, № 1, p. 2-6.
          
          315. Bukharin N. I. ,,The Imperialist Pirate State", GankinOlga Hess and F i s h e r H. H. The Bolsheviks and the World War: The Origin of the Third International. Stanford, California, 1940, p. 236-239.
          
          316. Bukharin N, I. ,,The International Bourgeoisie and Its Apostle, Karl Kautsky", Inprecor, Vol. V (1925), Nos. 62, 64-65, 67-69.
          
          317. Bukharin N. I. ,,The International Situation and the Internal Situation in the Soviet Union", Inprecor, Vol. VII (1927), p. 189-200.
          
          318. Bukharin N. I. The New Policies of Soviet Russia. With others. Chicago, 1921.
          
          319. Bukharin N. I. ,,The Opposition in the C. P. S. U. and in the Comintern", Inprecor, Vol. VIII (1928), p. 213-228.
          
          320. Bukharin N. I. ,,The Position of the Chinese Revolution," Inprecor, Vol. VII (1927), p. 874-876.
          
          321. Bukharin N. I. Les Problemes fondamentaux de la Culture contempo-raine. Paris, 1936.
          
          322. Bukharin N.I. "Program of the Communist International: Draft Submitted as a Basis for Discussion at the Fifth Congress of the Communist International". Copy of Bertram D. Wolfe, Delegate from Mexico, New York Public Library.
          
          323. Bukharin N. I. ,,Questions of the International Revolutionary Struggle", Inprecor, Vol. VI (1926), p. 830-834, 850-854.
          
          324. Bukharin N. I. Report on the Program Question. With A. Thalheimer. Moscow, 1924.
          
          325. Buk harin N. I. ,,The Results of the VI World Congress of the C.I.," Inprecor, Vol. VIII (1928), p. 1267-1277.
          
          326. Bukharin N. I. ,,The Russian Revolution and Its Significance", The Class Struggle, 1917, № 1, p. 14-21.
          
          327. Bukharin N. I. ,,The Russian Revolution and Social Democracy', Inprecor, Vol. VII (1927), p. 1527-1530.
          
          328. Bukharin N. I. ,,Theory and Practice from the Standpoint of Dialectical Materialism", Science at the Cross Roads. London, 1931, p. 1-23.
          
          329. Bukharin N. I. ,,The Tenth Anniversary of the February Revolution", Inprecor, Vol. VII (1927), p. 421423, 454-457.
          
          330. Bukharin N. I. ..Twelfth Congress of the Russian C. P.", The Communist International, 1923, N" 25, p. 10-17.
          
          331. Bukharin N.I. „ Ten Years of Victorious Proletarian Revolution", Inprecor, Vol. VII (1927), p. 1347-1355, 1418-1423.
          
          332. Bunyan John and Fisher H. H. The Bolshevik Revolution 1917-1918: Documents and Materials. Stanfird, Calif., 1934.'
          
          333. Can E. H. The Bolshevik Revolution. 3 vols. New York, 1951-1953.
          
          334. Can E. H. and Davies R. W. Foundations of a Planned Economy 2 vols. New York, 1969-1971.
          
          335. Can E. H. The Interregnum: 1923-1924, New York, 1954.
          
          336. Carr E. H. Socialism in One Country. 3 vols. New York, 1958-1964.
          
          337. ,,The Case of the Anti-Soviet ,,Bloc of Rights and Trotskyites": Report of Court Proceedings". Moscow, 1938.
          
          338. ,,The Case of the Anti-Soviet Trotskyite Centre: Report of Court Proceedings". Moscow, 1937.
          
          339. ,,The Case of the Trotskyite-Zinovievite Terrorist Centre: Report of Court Proceedings." Moscow, 1936.
          
          340. Chamberlin William Henry. The Russian Revolution: 1917-1921. 2 vols. New York, 1960.
          
          341. ,,The Communist International".
          
          342. ,,The Communist Review."
          
          343. Conquest Robert. The Great Terror: Stalin's Purge of the Thirties. New York, 1968.
          
          344. ,,The Crisis in the Communist Party, U. S. A.: Statement of Principles of the Communist Party (Majority Group)". New York, 1930.
          
          345. Dahrendorf  Ralf. Class and Class Conflict in Industrial Society. Stanford, Calif., 1966.
          
          346. Dahrendorf Ralf. ,,Out of Utopia: Toward a Reorientation of Sociological Analysis", The American Journal of Sociology, LXIV (September 1958), p. 115-127.
          
          347. Daniels Robert V. The Conscience of the Revolution: Communist Opposition in Soviet Russia. Cambridge, 1960.
          
          348. Daniels Robert V., ed. A Documentary History of Communism. 2 vols. New York, 1962.
          
          349. Daniels Robert V. Red October: The Bolshevik Revolution of 1917. New York, 1967.
          
          350. Daniels R. V. ,,The Withering Away of the State' in Theory and Practice", ,,Soviet Society: A Book of Readings". Fd. Alex Inkles and Kent Geiger. Boston, 1961, p. 22-43.
          
          351. Deutscher Isaac. The Prophet Armed: Trotsky, 1879-1921. New York and London, 1954.
          
          352. Deutscher Isaac. The Prophet Outcast: Trotsky, 1929-1940. London and New York, 1963.
          
          353. Deutscher Isaac. The Prophet Unarmed: Trotsky, 1921-1929. London and New York, 1959.
          
          354. Deutscher Isaac. Soviet Trade Unions. London, 1950.
          
          355. Deutcher Isaac. Stalin: A political Biography. 2-nd ed. New York, 1967.
          
          356. Dobb Maurice. Russian Economic Development Since the Revolution. London, 1928.
          
          357. Dobb Maurice. Soviet Economic Development Since 1917. New York, 1966.
          
          358. Drachkovitch Milorad V. and Lazitch Branko. The Comintern: Historical Highlights. New York, 1966.
          
          359. Draper Theodore. American Communism and Soviet Russia: The Formative Period. New York, 1960.
          
          360. Draper Theodore. ,,The Ghost of Social-Fascism", Commentary (February 1969), p. 29-42.
          
          361. Draper Theodore. The Roots of American Communism. New York, 1957.
          
          362. Draper Theodore. ,,The Strange Case of the Comintern", Survey (Summer 1972), p. 91-137.
          
          363. Eastman Max. Love and Revolution: My Journey Through an Epoch. New York, 1964. 540
          
          364. Ehrenburg Ilya. Memoirs:  1921-1941. Cleveland and New York, 1964.
          
          365. Ehrenburg Ilya. People and Life: 1891-1923. Moscow, 1962.
          
          366. Erlich Alexander. The Soviet Industrialization Debate, 1924-1928. Cambridge, 1960.
          
          367. Erlich Alexander. „Stalin's Views on Soviet Economic Development", „Continuity and Change in Russia and Soviet Thought". Ed. Ernest J. Simmons. Cambridge, 1955, p. 81-99.
          
          368. Ermplaev Herman. Soviet Literary Theories 1917-1934: The Genesis of Socialist Realism. Berkeley, Calif., 1963.
          
          369. Fainsod Merle. Smolensk Under Soviet Rule. Cambridge, 1958.
          
          370. Fischer Louis. The Life of Lenin. New York, 1964.
          
          371. Fischer Markoosha. My lives in Russia. New York, 1944.
          
          372. Fisher Ruth. Stalin and German Communism. Cambridge, 1948.
          
          373. Fitzpatrick Sheila. The Commissariat of Enlightenment: Soviet Organization of Education and the Arts Under Lunacharsky. Cambridge, England, 1970.
          
          374. Flaherty John E. ,,The Political Career of Nicolas Bukharin to 1929", Неопубликованная докторская диссертация, New York University, 1954.
          
          375. ,,From the First to the Second Five-Year Plan". New York, 1933.
          
          376. Futrell Michael. Northern Underground. New York, 1963.
          
          377. Gankin Olga Hess and Fisher H. H. The Bolsheviks and the World War: The Origin of the Third International. Stanford, Calif., 1940.
          
          378. Gay Peter. The Dilemma of Democratic Socialism: Eduard Bernstein's Challenge to Marx. New York, 1962.
          
          379. Graham Loren R. The Soviet Academy of Sciences and the Communist Party: 1927-1932. Princeton, N. J,, 1967.
          
          380. Gramsci Antonio. The Modern Prince and Other Writings. New York, 1959.
          
          381. ,,The Great Purge Trial". Ed. Robert C. Tucker and Stephen F. Cohen. New York, 1965.
          
          382. Heitman Sidney. ,,Between Lenin and Stalin: Nikolai Bukharin", ”Revisionism: Essays on the History of Marxist Ideas". Ed. Leopold Labedz. New York, 1962, p. 77-90.
          
          383. Heitman Sidney. ,,The Myth of Bukharin's Anarchism", The Rocky Mountain Social Science Journal (April 1963), p. 39-53.
          
          384. Heitman Sidney. "Bukharin's Conception of the Transition to Communism in Soviet Russia: An Analysis of His Basic Views, 1923-1928". Неопубликованная докторская диссертация, Columbia University, 1963.
          
          385.Hilferding Rudolf. Bohm-Bawerk's Criticism of Marx. Ed. Paul M. Sweezy. New York, 1949.
          
          386. Hilferding Rudolf. “State Capitalism or Totalitarian State Economy?" Verdict of Three Decades". Ed Julian Steinberg. New York, 1950, p. 445-453.
          
          387. Hobson J. A. Imperialism: A Study. Ann Arbor, Mich., 1965.
          
          388. Hoglund Gunhild. Moskva tur och retur: En dramatisk period i Zeth Hoglunds liv. Stockholm, 1960.
          
          389.Hughes H.Stuart. Consciousness and Society: The Reorientation of European Social Thought, 1890-1930. New York, 1961.
          
          390. Humbert-Droz Jules. De Lenine a Staline: Dix ans service de 1'internationale communiste, 1921-1931. Neuchatel, 1971.
          
          391. H u m b e r t - D r o z Jules. ,,L'oeil de Moscou" a Paris. Paris, 1964.
          
          392. „International Press Correspondence".
          
          393. Istituto   Giangiacomo   Feltrinelli.    ,,Annali."    Anno    Ottavo.   Milano, 1966.
          
          394. Jackson George D., Jr. Comintern and Peasant in East Europe 1919-1930. New York and London, 1966.
          
          395. Jasny Naum. Soviet Economists of the Twenties. New York, 1972.
          
          396. Jasny Naum. Soviet Industrialization: 1928-1952. Chicago, 1961.
          
          397. Joravsky David. Soviet Marxism and Natural Science: 1917-1932 New York, 1961.
          
          398. Jordan Z. A. The Evolution of Dialectical Materialism. New York 1967.
          
          399. Katkov George. The Trial of Bukharin. New York, 1969.
          
          400. Katz  Zev.   ,,Party-Political Education in Soviet Russia". Неопубликованная докторская диссертация, University of London.
          
          401 .Kaufman Adam. ,,The Origin of 'The Political Economy of Socialism': An Essay on Soviet Economic Thought", Soviet Studies, 1953 W 3, p. 243-272.
          
          402. Keep J.L.H.  The  Rise of Social Democracy  in  Russia. London 1963.
          
          403. Khrushchev Nikita S. The Crimes of the Stalin Era. New York 1956.
          
          404. Kitaeff Michael. Communist  Party Officials: A Group of Portraits. New York, 1954.
          
          405. Knirsch Peter. Die okonomischen Anschauungen Nikolau I. Bucharins. Berlin, 1959.
          
          406. Koestler Arthur. Darkness at Noon. New York, 1961.
          
          407. Leites Nathan and Bernaut Elsa. Ritual of Liquidation. Glencoe, III., 1954.
          
          408. Lerner Warren. Kail Radek:  The Last Internationalist. Stanford, Calif., 1970.
          
          409. Lewin Moshe. Lenin's Last Struggle. New York, 1968.
          
          410. Lewin Moshe. Russian Peasants and Soviet Power: A Study of Collectivization. Evanston, III., 1968.
          
          411. Liberman Simon. Building Lenin's Russia. Chicago, 1945.
          
          412. Lich theim George. Marxism:  An Historical and Critical Study. New York, 1962.
          
          413. London Jack. The Iron Heel. New ?esk, 1957.
          
          414. Lowy A. G. Die Weltgeschichte ist das Weltgericht. Bucharin: Vision des Kommunismus. Vienna, 1969.
          
          415. Lyons Eugene. Assignment in Utopia. New York, 1937.
          
          416. MacLean Fitzroy. Escape to Adventure. Boston, 1950.
          
          417. Maguire Robert. Red Virgin Soil: Soviet Literature in the 1920's. Princeton, N. J., 1968.
          
          418. Mandelstam Nadezhda. Hope Against Hope: A Memoir. New York, 1970.
          
          419. Marx Karl and Engels Frederick. Selected Works. 2 vols. Moscow, 1955.
          
          420. McKenzie Kermit E. Comintern and World Revolution 1928-1943: The Shaping of Doctrine. New York, 1964.
          
          421. Narkiewicz Olga A. The Making of the Soviet State Apparatus. Manchester, England, 1970.
          
          422. Nicolaevsky Boris  I. Power and the Soviet Elite: ,,The Letter of an Old Bolshevik" and Other Essays. New York, 1965.
          
          423. Nove Alec. An Economic History of the U. S. S. R. London and Baltimore, 1969.
          
          424. Nove Alec. ,,Was Stalin Really Necessary?", Encounter (April 1962), p. 86-92.
          
          425. Orlov Alexander. Secret History of Stalin's Crimes. New York, 1953.
          
          426. Pipes Richard. The Formation of the Soviet Union: Communism and Nationalism, 1917-1923. Cambridge, 1954.
          
          427. ,,Platform of the Left Opposition". London, 1963. 542
          
          428. Pollack Frederick.  ,,State Capitalism: Its Possibilities and Limitations", Studies in Philosophy and Social Science, 1941, W. 2, p. 200-225.
          
          429. Reed John. Ten Days That Shook the World. New York, 1935.
          
          430. Reswick William. I Dreamt Revolution. Chicago, 1952.
          
          431. ,,Revisionism: Essays on the History of Marxist Ideas". Ed. Leopold Labedz. New York, 1962.
          
          432. Rosmer Alfred. Moscou sous Lenine: les Origines du Communisme. Paris, 1953.
          
          433. Schapiro Leonard. The Communist Party of the Soviet Union. New York, 1960.
          
          434. Schapiro Leonard. The   Origin   of the  Communist  Autocracy. Cambrige, 1956.
          
          435. Schwartz Benjamin I. Chinese   Communism   and  the  Rise  of Mao. New York, 1967.
          
          436. Serge Victor.  Memoirs of a Revolutionary: 1901-1941. London, 1963.
          
          437. Shub David. Lenin. Garden City, N. J., 1949.
          
          438. Slusser Robert M, ,,The Role of the Foreign Ministry", ,,Russian Foreign Policy". Ed. Ivo J. Lededer. New Haven, Conn., 1962, p. 197-239.
          
          439. Sorenson Jay Bertram. ,,The Dilemma of Soviet Trade Unions During the First Period of Industrial Transfromation: 1917-1928". Heoпубликованная докторская диссертация, Columbia University,1962.
          
          440. Sorenson Jay B. The Life and Death of Soviet Trade Unionism: 1917-1928. New York, 1969.
          
          441. Sorokin Pitirim. ,,Russian Sociology in the Twentieth Century", American Sociological Society: Papers and Proceedings, XXI (1926), p. 57-69.
          
          442. Souvarine Boris. Stalin: A Critical Survey of Bolshevism. New York, 1939.
          
          443. «Soviet Russia".
          
          444. ,,Soviet Sociology: Historical Antecedents and Current Appraisals". Ed. Alex Simirenko. Chicago, 1966.
          
          445. ,,Soviet Studies".
          
          446. Spulber Nicolas. Soviet   Strategy   for   Economic Growth.  Bloomington, Ind., 1964.
          
          447. Sukhanov N. N. The Russian Revolution 1917: Eyewitness Account.2 vols. New York, 1962.
          
          448. ,,Survey".
          
          449. Sweezy Paul M. The Theory of Capitalist Development: Principles of Marxian Political Economy. New York, 1942.
          
          450. Thompson J. M. Leaders of the  French  Revolution. New York,1967.
          
          451.Trotsky Leon. Problems of the Chinese Revolution. Ann Arbor, Mich., 1967.
          
          452. Trotsky Leon. The Real Situation in Russia. New York, 1928.
          
          453. Trotsky Leon. Stalin. New York, 1941.
          
          454. Trotsky Leon. The Third International After  Lenin.  New York,1957.
          
          455. The Trotsky Archives. Неопубликованные материалы, Houghton Library, Harvard University.
          
          456. Tucker Robert C. The Marxian Revolutionary Idea. New York,1969.
          
          457. Tucker Robert C. The Soviet Political Mind. Revised edition. New York, 1971.
          
          458. Tucker Robert C.   Stalin as  Revolutionary:   A  Study in History and Personality. New York, 1973.
          
          459. Ulam Adam. The Bolsheviks: The Intellectual and Political History of the Triumph of Communism in Russia. New York, 1965.
          
          460. Uralov Alexander. The Reign of Stalin. London, 1953.
          
          461. W eissberg Alexander. The Accused. New York, 1951.
          
          462. Wetter Gustav A. Dialectical Materialism. New York, 1958.
          
          463. Wolfe Bertram D. Khrushchev   and   Stalin's   Ghost.  New  York, 1957.
          
          464. Wolfe Bertram D. Three Who Made a Revolution. Boston, 1955.
          
          465. Wo1in Simon and Slusser Robert M. The Soviet Secret Police. New York, 1957.
          
          466. Ypsi1on. Pattern for World Revolution. Chicago, 1947.
          
          
          
          


                                    
     
    главная :: каталог :: персоналии :: конференции :: от редактора Все в одном - Alan Gold
    Программист - Odd
    Редизайн - Yurezzz

    © 2004